Хроники Освобождения: война глазами ребенка. Часть четвертая и последняя  

И снова «Хроники Освобождения». Публикуем четвертую и последнюю часть детских воспоминаний нашей постоянной читательницы, кандидата исторических наук и преподавателя Нархоза Надежды Степановны Назаровой. Одесситке скоро исполнится 77.

Ей довелось пережить и войну, и послевоенные годы, и распад Союза. Она решила передать «Думской» свои автобиографические записи, которые мы и предлагаем вашему вниманию. Первые три части, посвященные началу войны, героической обороне Города и оккупации, читайте здесь, здесь и здесь.

Ну а сегодня — самая светлая страничка, посвященная, собственно, Освобождению. С праздником, любимый Город!

О том, что близится Освобождение, взрослые знали еще в конце 1943-го: подпольное радио работало. Помню, тихим голосом говорили: «Наши перешли Днепр» (я тогда не очень понимала смысл), «Наши под Одессой» (это было уже понятнее). Даже организация немцами госпиталя в школе взрослым о многом говорила: близится фронт.

И вот наступило 9 апреля 1944-го. Одесса была окружена нашими, и это понимали даже мы, детвора. Вот вам картинка. С утра немецкие обозы едут со стороны Преображенской к Пересыпи, а после обеда – обратно. Уже несколько ночей небо озаряет зарево: горит то одно, то другое здание. А в последний вечер одновременно горели главпочтамт на Садовой и институт связи возле Кирхи (он был на том месте, где теперь общежитие, возле трамвайной линии, а после войны институт построили неподалеку заново).

Во дворе уже знали, что наши где-то на Пересыпи. Один старик, отойдя в угол двора, прислушиваясь, говорил: работает пулемет. Я не понимала, как это «работает пулемет»: звуки были такие, будто мелко «булькает» кипящая каша.

Всех пугал немецкий указ: ворота и двери квартир не закрывать на ключ. И до войны, и во время, да и после еще долго ворота во двор на ночь запирались, ключ был у дворника, и если кто-то приходил поздно, то звонил в «дворницкую». А тут все нужно было держать открытым. Поговаривали, что в карательных отрядах у немцев идут какие-то узкоглазые, и они вырезают людей, чтобы даже патроны не тратить (очевидно, калмыцкий корпус, — Ред.)

Чтобы не оставаться наедине с этим страхом в ожидании возможной казни, женщины в последнюю ночь решили собраться в нескольких квартирах на первом этаже. Детей «покотом» уложили спать, а сами коротали ночь, прислушиваясь к каждому звуку во дворе.

Почему-то я проснулась рано. Светало, все взрослые собрались у ворот и со страхом понемногу выглядывали на улицу. У них под ногами я и путалась. Улица была пустынной.

Но вот на углу Торговой со стороны базара появился на лошаденке солдат. Наш, советский! Женщины со всех дворов бросились к нему, целовали его измазанные глиной сапоги, грязную лошаденку. Разве можно передать словами эту радость, это счастье освобождения, когда еще несколько часов назад люди ожидали страшной смерти?!

А после этого целый день по улицам (Нежинская, Пастера, Садовая и др.) от Пересыпи в сторону вокзала, на юго-запад, шли войска. День был исключительно теплым. Весной так бывает: после холодных ветреных дней вдруг «ударит» почти 20 градусов тепла. Так было и тогда. Буквально за несколько дней до 10 апреля еще пролетал снежок, а в тот день, видимо, и природа решила отпраздновать наше Освобождение.

Солдаты шли в гимнастерках, среди них – много девушек. Я обратила внимание, что у некоторых на спине были какие-то белые разводы. Потом узнала: многим пришлось вброд переходить лиманы, где температура воды не превышала нескольких градусов. Среди идущих были, конечно, и одесситы, и некоторые по родной улице шли, мимо своего дома. После этого только и было разговоров, что вот, мол, из того дома парень мать свою увидел, а там жена мужа узнала. Радости сколько было!

Особенно мне запомнились девчата. Военная форма сидела на них как-то особенно ладно. Даже складка сзади на гимнастерке стройнила. Видимо, чувствуя на себе восхищенные взгляды, они чеканили шаг и шли красиво, хотя (это я теперь понимаю) были неимоверно уставшими.

С тех пор отношение к гимнастерке у меня особо трепетное. Когда через десять лет, уже заканчивая школу, я играла во Дворце пионеров роль Дуни в пьесе Михаила Светлова «20 лет спустя», гимнастерка очень здорово мне помогала ощутить внутренний романтическо-героический заряд моей героини.

Спектакль мы играли в старом ТЮЗе (в Театральном переулке), и когда в финале главные герои Сашка и Дуня погибают, в зале плакали.

Кстати, не для хвастовства. Еще через десять лет эту пьесу поставили в новом ТЮЗе профессионалы. Рецензент, анализируя постановку, вспомнил нашу работу десятилетней давности и привел ее в пример профессиональным артистам, которым так не хватало искренности, веры в идеалы своих героев, которыми были наполнены мы.

Но вернемся в апрель 44-го. После этого через город, весной еще, не раз шли войска, но они уже не отложились в моей памяти.

С приходом наших администрация постаралась убрать детей с улицы: кругом в развалинах было много неразорвавшихся мин, снарядов, оружия. Любопытство мальчишек часто заканчивалось увечьем, а иногда и смертью. Мой двоюродный брат потерял один глаз.

В зданиях всех бывших школ срочно создавались «временные» классы. Записи никакой не было, никого не регистрировали. Можно было просто прийти в любую школу к любому учителю и слушать, если понравится. Молодых преподавателей младших классов тогда весной почти не было: кто еще не вернулся из эвакуации, кто был на фронте. В основном это были «дореволюционные» экземпляры. За полтора месяца я обошла все близлежащие школы, выбирая учительницу, и выбрала Маргариту Александровну из той же дореволюционной когорты. Потом мы звали ее «Мандаринка», наверное, нам так казалось благозвучнее.

Мы, по сути переростки из-за войны, в 8-9 лет ватагой курсировали между школами, прикидывая, где будет вольготнее жить. Помню пьянящее чувство свободы, ощущение, что можно, никого не боясь, ходить по улицам. Мы были словно дикие зверьки, выпущенные на волю.

В городе было много военных. Мальчишки от них не отходили: хотелось потрогать медали, примерить пилотку или фуражку.

Несколько дней у нас на квартире стояло трое ребят (по дороге на фронт). Один из них – молодой грузин, лет восемнадцати. Шутил: закончится война, подожду, когда подрастешь, приеду, женюсь и увезу в Грузию. Наверное, сложил голову где-то на полях войны. Сколько их полегло, как сказал поэт, «так и не долюбив, не докурив последней папиросы»!

На углу Торговой и Нежинской, возле базара, инвалиды, молодые ребята (слепые или без ног) под гармошку пели военные песни, больше всего «Огонек» или «Темную ночь». Слова этих песен были такими глубоко личными, а исполнялись часто с таким надрывом, что женщины, бросая в кружку деньги, плакали: у кого-то на фронте был свой сын или муж, а кто-то уже успел получить похоронку.

Вообще, инвалидов на улицах было много. Никаких протезов в то время, естественно, не было. Какие там протезы, когда в стране миллионы калек?! Протезы появились потом. А тогда, если берцовая кость в большей части сохранилась, на культи приспосабливали куски автомобильной покрышки. А если парень и вовсе оставался без ног, опять же - кусок покрышки к концу туловища, а в руки деревянные дощечки с ручками, какими пользуются штукатуры.

Потом был еще долгий год войны, когда мы с нетерпением ожидали папиных треугольников (писем, передаваемых через полевую почту, — Ред.), а потом и его самого. Пришел он только в августе 1945-го — получил ранение в конце апреля, в самый канун Победы. Но это была уже другая война. «Моя» война закончилась 10 апреля 1944 года.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Считаю своим долгом поделиться детскими воспоминаниями, донести правду о войне, потому что молодым сейчас можно внушить все что угодно. В этом я убедилась, когда внучка, придя из школы, сказала: «Учительница говорит, что когда немцы пришли, наши люди встречали их хлебом-солью». Может быть, где-то и встречали, но это были не наши люди. Горько. Уйдем мы, и опровергать ложь будет некому.

Редакция «Думской» благодарит Надежду Степановну за предоставленную возможность увидеть историю глазами современника. Здоровья вам и долголетия!