И это тоже — о настоящем мужчине.
И слова настоящего мужчины.
«Такого количества дерьма про себя и своих близких, как за последние несколько месяцев, я не слышал никогда в жизни.
На «жидобандеровском фашистком» Майдане никто ни разу не спросил меня о моей национальности. «Правому сектору», плечом к плечу дравшемуся на баррикадах с русскими, евреями, крымскими татарами, армянами — было плевать.
А вот на Родине!
ПУТИН, ради возведения на трон которого и была затеяна Вторая чеченская, и который сам за свою Родину НИ РАЗУ НИГДЕ НЕ ВОЕВАЛ, счастливо избежав и Афганистана, и затем, уже дорвавшись до власти, посылая вместо себя в затеянные уже им самим Грузию и Крым все то же пацанье–срочников, с трибуны говорит мне, пошедшему на его войну добровольцем, что я — предатель, агент врага и второй сорт.
Теперь я стал для Родины евреем, хохлом, бандеровцем, пятой колонной и национал–предателем.
Чудны дела твои, Господи.»
Я — Аркадий Аркадьевич Бабченко. Мне 37 лет, образование высшее, женат, воспитываю дочь.
Когда мне было 19, Родина обула меня в кирзачи, сунула в руки автомат, посадила на броню и сказала: «езжай». И я поехал. «Восстановление конституционного строя» — так эта война называлась тогда.
Когда мне было 22, я пришел в военкомат и уже сам, добровольно, записался в армию и поехал на войну второй раз. «Контртеррористичесая операция» — так она стала называться в 99м. «При этом в течение 102 дней принимал непосредственное участие в боевых действиях» — как записано у меня в военнике.
За эти 2 войны Родина выписала мне бесплатный проезд и 2 тысячи рублей в виде монетизированных льгот.
Мой двоюродный брат, Сергей Бабченко, погиб в Таджикистане. На границе. Уже после дембеля. Им на замену пригнали молодняк. И сразу же — выход в рейд. Он вызвался пойти вместо молодых. Напоролись на банду, переправлявшую героин. Он был пулеметчиком. Его убили выстрелом в голову. Единственного в том бою. Снайпер. Сейчас его имя выбито на памятнике павшим солдатам в Башкирии, откуда он родом.
Мой отец, Аркадий Лаврентьевич Бабченко, запускал корабли в Космос. Он был инженером-конструктором, работал на «ящике».Его последней работой была кабель-мачта для «Бурана». В командировках отец пропадал по полгода. На Байконуре жил в общаге. В Москве же — в проходной двушке вместе с женой, сыном, мамой, отцом, братом и его семьей. Эта двушка — единственное наследство. Больше ничего у нас не было. Ни машины, ни гаража, ни дачи.
Когда «Буран» слетал в космос один раз, а потом все развалилось, отец не пошел ни торговать, ни воровать. Не был приспособлен к этому совершенно. Он был рожден для того, чтобы запускать корабли в космос. И до самой смерти чертил свои ставшие никому не нужными кабель-мачты.
Умер он от инсульта в 96м. Я тогда был на войне. Мы даже не попрощались.
Мой дед, Лаврентий Петрович Бабченко, стопроцентный запорожский козак, был танкистом. Воевал на Халхин-Голе. Трижды контужен.
Его жена, Елена Михайловна Купцова (по первому мужу, настоящей её фамилии я не знаю, потому что бабушка тщательно её скрывала — еврейка, да) в войну дежурила на крышах и тушила зажигательные бомбы. Когда появилась возможность — никуда из России не уехала. Работала всю жизнь, до самой смерти. В бойлерной. В нашем доме, в подвале.
Умерла месяца через два после своего сына. Я тогда опять был на войне. Как её хоронили я даже не знаю.
Моя прабабка по фамилии Бахтиярова (частично татарка, ага) приехала в Москву в тридцатых. С двумя детьми жила в подсобке в школе. Затем всю жизнь в ней же и проработала.
Её дочь, моя бабушка, всю войну с четырнадцати лет делала йодоформ — кристаллы йода, прижигать оторванные конечности. А потом по линии трудфронта шла разгружать вагоны с углем.
Её брат, мой двоюродный дед, в первые же месяцы войны в 15 лет убежал на фронт.
Её внучка, моя мама ездила за мной в Чечню. Видела все своими глазами. Потом усыновила 6 детей.
Первый ребенок, появившийся в нашей семье, был приемным. Второй — тоже. И только третья дочь родилась своя.
Сейчас у мамы семейный детский дом. Все дети — из Липецка. Из неблагополучных семей. Алкоголизм.
Дед моей жены, Петр Горьканов, чистокровный мордвин, в Великую отечественную воевал в химвойсках, где потерял зрение. До самой смерти прожил в деревне. В доме с дровяным отоплением. Газ ему, ветерану, инвалиду, при жизни так и не провели.
Мой тесть, прапорщик, чистокровный мордвин, служил в Германии. Когда все развалилось, вместе с двумя детьми и женой бомжевал по казармам и общагам.
За все эти 19 лет своей совершеннолетней жизни — и даже раньше, с 93го — все говно я прошел вместе со своей страной. Я всегда был там, где моей стране было плохо. У Белого дома, значит у Белого дома. В Чечне, значит в Чечне. В Южной Осетии — значит, в Южной Осетии. В Крымске — значит в Крымске. В Благовещенске — так в Благовещенске.
Все это вре