COVID-19. Рассказ человека, потерявшего мать: «Она лежала на скамейке напротив больницы»  

Недавно мы цитировали американское издание «Вашингтон пост», которое сделало материал о «ковидной» Одессе. Главным героем его, если помните, был наш земляк Игорь Трофимчук, у которого болезнь забрала пожилую маму.

Позже оказалось, что это наш знакомый, человек, потерявший сына при пожаре на Троицкой, 25. Специальный корреспондент «Думской» Дмитрий Жогов снова поговорил с одесситом, а заодно выяснил, что происходит на фронтах борьбы с COVID-19.

Я не хочу писать об этом. Как не хочу писать о цунами в Одессе, землетрясении силой 10 балов или о том, что Скорик выиграл выборы мэра.

Все это настолько же абсурдно, настолько и страшно.

Но об эпидемии надо писать. Она уже есть.

Надо писать о всеобщей сумятице, бестолковости, нищих и, несмотря на это, молчащих врачах, об опыте пациентов, умудрившихся выжить. Возможно, он кому-то поможет спастись.

Я не заболел в первую волну и молюсь, что во вторую, еще более страшную, когда будут забиты все места в больницах, меня минет чаша сия.

Когда приближается цунами, люди чувствуют его по определенным признакам. Птицы сбиваются в стаи и улетают с побережья в глубь суши, а непосредственно перед возникновением волны происходит небывалый отлив, обнажается дно, бегают в страхе крабы, бьется, судорожно разевая рты, рыба на мокром песке. Глупцы делают селфи. Умные садятся в машины и давят на газ.

В мае мы спрашивали друг друга: «У тебя кто-то из знакомых заразился?». «У тебя кто-то из знакомых умер?» — угрюмо вопрошали в июне. «Трупы по улицам валяются? Нет? Вот и все», — зло говорим сейчас.

Но маски все равно не носим.

Я расскажу историю. Простую историю, которая будет логическим продолжением двух других о ковидле.

Вот этой. Тогда это было еще панически смешно. И тогда врачи угрюмо стояли на границах. За время, прошедшее с тех пор, мы привыкли к неумолчному вою скорых за окном. И воспринимаем это как должное. Человек ко всему привыкает.

СЕМЕЙНЫЙ ВРАЧ             

Я попрощался с Прозерпиной Люциферовной, моим семейным врачом.

Она была неулыбчивой спутницей всех болезней нашей семьи. Приходила вечером, в мороз, дождь и слякоть, не здоровалась, не снимала и не вытирала сапоги о коврик.

Говорила с брезгливостью, напоминала Ильзу Кох (та что в Бухенвальде), когда слушала стетоскопом, и казалось, вот–вот скажет с немецким акцентом: «Из тебья хороший абьяжюрчик бы получилься!».

Отказывалась от чая. Выписывала антибиотики и банки.

Выходя на темную лестничную площадку, закуривала папиросу. И не прощаясь, строевым шагом гремела по лестнице.

- Одинокая она, — жалостливо говорила теща.

- А с чего так решили?

- Так злющая-то какая! Мужика точно нет! От нее всякая хворь бежит. Больничный дает, и на том спасибо, — кряхтела теща, подтирая за Прозерпиной грязные лужи.

Но вот Прозерпина, впав в ступор от ковидлы, совсем лишилась работоспособности, которая и так была невелика, и я стал искать другого, более продвинутого семейного врача.

И нашел. В последний момент успел подписать декларацию с продвинутым, молодым и улыбчивым доктором. Он больше никого не берет: лимит пациентов исчерпан.

Я наслаждаюсь одним его видом. Он укутан с ног до головы. Он в специальных очках, за зеркальным панцирем, и строго выполняет все мыслимые и немыслимые карантинные строгости. Сеансы у нас по скайпу.

Он сетует на бестолковость пациентов и на то, что пошла вторая волна после Дня города:

- Вы, Дмитрий, даже представить себе не можете, сколько их. Я прогулки на велосипеде в парке делаю в маске! Я хочу показать пример им, - он обреченно машет рукой. — Они смеются. А потом кричат: «Дохтур, помогите!».

Я отключаюсь. Еще месяц назад я спрашивал, а нужна ли их центру семейного врача (назовем его так) реклама?

Он говорил:

- А что! Давайте! Народ повалит.

Народ повалил и без рекламы. Сейчас он машет руками:

- Нет-нет, нас и так не хватает на всех.

Он сидит, замученный, уставший, и пьет, воспользовавшись перерывом, кофе.

«Я НЕ ВЕРИЛ!»

Когда я услышал, что у Игоря Трофимчука умерла от ковида мать, я просто устало склонил голову.

У этого интеллигентного человека профессорского вида уже умерло двое детей. Один от рака, его спасали всем миром, и была надежда, что он будет жить. Второй паренек сгорел в пожаре колледжа на Троицкой. Мы писали об этом.

А тут еще и мать. И сам Игорь Трофимчук заразился.

- До второго сентября я вообще не верил в существование COVID-19, — рассказывает он. - Я предполагал, что это заговор империалистов. Выкачка денег. Целенаправленное действие против народов всего мира по лишению их демократических свобод и так далее. Я был в этом искренне уверен. И на те санитарные нормы, которые пыталось ввести правительство, внимания не обращал. Изменилось отношение, как только стали заболевать близкие и лично я.

«МАТОВОЕ СТЕКЛО»

Игорь рассказывает:

- Бывшую третью больницу (на Лидерсовском бульваре, сейчас это филиал ГКБ №5, — Ред.), я знал хорошо. Там лежали отец и брат с сердечно-сосудистыми проблемами. Делали там операции. Мнение о больнице было однозначно положительное.

А потом началось…

Мать навсегда останется незараженной ковидом. Потому что, поступив во второе отделение пятой больницы, она сдала ПЦР, и тест оказался отрицательным. Только благодаря этому мы ее хоронили не в закрытом гробу, не в запечатанном пластиковом пакете, а открытой.

Я когда согласился дать это интервью («Вашингтон пост»), то с одной просьбой: вы, журналисты, помогите мне помочь увидеть историю болезни моей матери.

Формально, по заключению врачей, по истории болезни, у нее ковида не было. Потому как у нее отрицательный результат ПЦР-теста.

Но у нее были все симптомы COVID-19. У нее несколько дней была очень высокая температура. После этого очень низкая температура. Порядка 35-ти. У нее был градусник, и она все время мерила температуру и не могла понять, почему она не поднимается выше 35.

И она решила, что градусник поломался. Перезвонила нам и сказала: «Привезите другой градусник, потому как этот не работает». Привезли, отдали. Она через время говорит: «Вы опять привезли нерабочий градусник». И самое главное, она потеряла вкус и обоняние.

И у нее была очень большая слабость. Мама была неординарный человек. В свои 82 года она по три раза в неделю, по три часа занималась в клубе «Форма». Она очень хотела и стремилась жить. Ее тренер убедил, что у нее повышенная чувствительность на холод. И когда она заразилась, то говорила только одно: «Вот я попила холодной воды и потому простудилась».

И наша вина тут тоже есть. Наша вина, что не бросились, не повели ее на тест.

А ей становилось все хуже.

И мы поехали, сделали флюорограмму. Когда врач увидел результат рентгена, то она была просто в шоке. Потому, что все легкие были затянуты так называемым «матовым стеклом», покрыты такой белесой пленкой, причем покрыты все легкие. То есть там просвета не было никакого. Немедленно в инфекционную больницу!

«МАТЬ ЛЕЖАЛА НА СКАМЕЙКЕ НАПРОТИВ БОЛЬНИЦЫ»

Дальнейший рассказ Игоря я слушал сокрушенно, потому как такие рассказы я, казалось, уже слышал и в 80-е, и в 90-е годы. Да и сейчас их хватает.

- На своей машине повезли маму туда, — говорит мой собеседник. — Перед входом в приемное отделение нас спрашивают: «Тест на ковид есть? ПЦР?». Мы говорим, что нет, что мы только узнали, что у нас с легкими беда. Они говорят: «К нам можно лечь только со справкой о положительном ПЦРе и с КТ. Если нет того или того, мы положить не можем. Вам надо ехать в третью больницу на Лидерсовском бульваре. Туда определяют людей с неподтвержденным ковидом до подтверждения результатов».

Мы едем туда. Час дня. Там вышел врач, без защиты и маски. Он нам сказал: «Ребята, просто так прийти в эту больницу и лечь не представляется возможным. Вы можете попасть сюда только через скорую помощь. Мы, находясь под больницей, вызываем скорую. Ждем ее. Проходит 40 минут. Мы объяснили на 103, что матери плохо. В час дня она еще ходила и дышала, и сатурация у нее была больше даже чем у меня, а сейчас…

- Вы уже используете слова, которые большинство граждан до сих пор не знают. Объясните, что такое сатурация?

- Сатурация — это самый главный показатель при ковиде, уровень насыщения крови кислородом. Это показатель легких человека, насколько они обогащают его кровь кислородом. Когда начинается воспаление, легкие перестают вырабатывать кислород и посылать его в кровь.

Мне сразу представились деревья, обвитые паутиной. Белесые. Жуткие. Хотя это зрелище пугает, на самом деле, ничего страшного не происходит. Гусеницы опутывают деревья паутиной, чтобы в безопасности от воробьев подготовиться к окукливанию и стать бабочками. Здесь же все по-другому.

- Тогда начинается кислородное голодание, и если человеку не дать кислород, он умрет, — продолжает Игорь Трофимчук. — Итак, мы вызываем скорую. Она 40 минут не едет. Мы в панике разворачиваемся и едем в пятую больницу (основной комплекс, — Ред.), чтобы нам подсказали, где можно сделать повторный тест на COVID. Подъезжаем к Троицкой, и тут перезванивает скорая. Я им говорю: «Ребята, очень прошу, матери плохо, приезжайте в пятую больницу».

Скорая приехала. Сделали КТ легких. Опять-таки надо было ждать. И тут матери становится совсем плохо. Она стала задыхаться. Уже находясь в машине скорой помощи. У нее померили сатурацию, и оказалось, что она с 12 часов дня, когда было 96, упала за три часа до 86–ти процентов.

Мать отвезли снова на Лидерсовский. Сотрудник скорой должен завозить пациента и сдавать его «под роспись». Наш врач завел мать. Ему расписались в путевом листке, что он сдал ее в больницу. Он, получив подпись, разворачивается и уезжает. Мать остается в приемном отделении. Тут разворачивают документы, и оказывается, что КТ легких на другую женщину. Это перепутали те, кто делал КТ на Троицкой, они дали результаты другой женщины.  

Врач говорит (дословно): «Вы занимаетесь подделкой документов! Выходите отсюда!». А мать задыхается… Но ее выгоняют из больницы.

Мы отводим ее на лавочку в глубине больницы. Стоять она не могла. Она падала. Легла на скамейку.

Так и лежала на этой скамейке напротив больницы.

«ОТДАЙТЕ МЕДИЦИНСКУЮ КАРТУ МАТЕРИ!»

Я поехал, поменял данные на ее. И мы ее заводим опять. Нам говорят: «У нас пересменка, когда она закончится, тогда и начнем принимать». И тут начали подъезжать одна за другой скорые. Всего приехало тогда семь штук.

Мы перезвонили врачу скорой, который сдал мать в больницу, он долго отнекивался, но в результате приехал. «Пересменка» продлилась три с лишним часа. Началась в шесть, врачи вышли в девять пятнадцать. Седьмая скорая, которая приехала, была с человеком, который умирал. У него давление было 40 на 0. И с признаками ковида. Врач скорой бегал, стучал во все двери: «У меня умирает человек! Я ничего не могу сделать! Примите его!». Ему сказали: «Стойте и ждите. У нас пересменка». Мать по очереди была первая. Она ждала с часу дня.

Она заходит, а врач говорит: «Я должен принять другую, более молодую больную». Мне сперва показалась эта фраза надуманной, абсурдной, но потом я вспомнил, что говорил Емец (Илья Емец, бывший министр здравоохранения, — Ред.) про пенсионеров, что, они, мол, все умрут.

Мать просит разрешения посидеть на стульчике возле кабинета, но врач, на этот раз новый, сменившийся, выгоняет ее из кабинета и из больницы.

Тогда она сказала: «Я уже ничего не хочу. Отвезите меня домой. Я буду умирать дома».

Муж и жена Трофимчуки стали колотить в двери. Вышибать их. У них, как сказал Игорь, было «состояние полного аффекта».

- Умирает мать у тебя на глазах! И ей не оказывают никакой помощи. Она еще какое-то время просидела на подоконнике, мы ее держали для того, чтобы она не упала. Ждала сорок минут, пока примут молодую женщину.

И потом приехала скорая, которая привезла мать, и ее все-таки положили.

Утром мы приехали с женой, привезли маме вещи. А возле отделения плакали и кричали люди. У них умерла 47-летняя мать. Они говорили: «Мы ее привезли, она себя плохо не чувствовала. Она сильная!».

Я перезвонил матери, она с трудом разговаривала. Сказала, что задыхается. Потом я названивал в больницу. Никто не брал трубку. Двадцать-тридцать раз звонил. Потом взяли, но о ее состоянии никто ничего не мог сказать.

Ближе к вечеру мы узнали, что мать перевели в реанимацию. Я дозвонился заместителю заведующего реанимацией. Он сказал, что когда она находится в кислородной маске под максимальным давлением кислорода, то чувствует себя хорошо.

А потом я узнал, что там всего лишь шесть кислородных масок на всю больницу.

Я сказал, что очень волнуюсь за мать и буду звонить ночью. На что мне он сказал: «Ну да! Вы еще ночью мне будете звонить! А отдыхать я когда буду?».

Я подозреваю, что когда они ушли отдыхать, мать не подключали, не давали кислород этой ночью. Она одну ночь провела в обычной палате. Полночи в реанимационной. Умерла ночью во сне…

Я очень хочу прочесть историю болезни матери. Но ее тоже можно сфальсифицировать.

Я упрашивал заместителя реанимации дать карту. Он отказал. Сказал: «Ничем помочь не могу».

«НА ПОХОРОНАХ ВСЕ БОЯЛИСЬ»

Тело матери не отдавали. Сказали так: «Если будет тест положительный на COVID -19, то тогда мы запечатываем ее в полиэтиленовый мешок. Этот мешок укладываем в гроб у вас на глазах. Гроб закрываем и отдаем вам. Если тест отрицательный, хоронится в обыкновенном порядке».

Нам ее отдали не как ковидную больную.

Конечно, все, кто пришел помянуть ее на кладбище, очень боялись. Многие, даже очень близкие, отказались приходить.

А в этот же день я обратился к врачам, и у меня обнаружили COVID-19. Я к чему веду. Та статистика, которую ежедневно до нас доводят, она липовая!

Ожидаем шквал критики со стороны медработников. Хотим сказать: это просто рассказ человека, сталкивающегося с бедой. Он гипертрофированно все воспринимает? Но о своей госпитализации рассказывает нормально. Не ябедничает. Говорит, врачи умнички были.

Некачественные, плохие тесты? Вполне может быть.

Как только в редакции кто-то переболеет ковидлой, отправим в больницу делать репортаж об их нелегкой работе.

Будьте любезны, скажите, господа врачи, отчего умерла Трофимчук Нина Михайловна?

Автор – Дмитрий Жогов