Хлеб под матрасом, слезы во сне, ненависть к мажорам и русскому шансону: истории украинских защитников

- Я ушел добровольцем еще в 2014 году, вступил в батальон «Донбасс». Воевал с первых дней АТО: брал Попасную, был в Иловайске. Именно там, 30 августа, и попал в настоящий ад — в тот самый «коридор смерти», когда мы пытались выйти из окружения. То, что там происходило, врезалось в память на всю жизнь. Настолько глубоко, что теперь это не вытащить даже зубилом с молотком…

Ехали колонной, кто на чем, как цыгане. Тогда транспорт собирали буквально с миру по нитке. Нас набилось пятеро в старенький «Пассат»: все в бронежилетах, с разгрузками, боекомплектом, оружием… До сих пор не понимаю, как мы туда влезли. Перед нами двигалась «вундервафля» — КамАЗ, обшитый листами металла, вроде как бронированный.

Сначала все было спокойно. И вдруг — бахи. Русские открыли огонь со всех сторон. Прямо перед нами прогремел взрыв. Водителя «Пассата» убило мгновенно, оторвало полголовы. Представьте себе: мы, как кильки в банке, в машине, все в крови и мозгах. Крови было столько, что залила все лицо. Я ничего не видел, все сквозь кровавую пелену. Провожу рукой по лицу — на ладони серо-красная масса, мозги вперемешку с кровью.

Лобовое стекло вдребезги. Всех нас посекло осколками. Первые минуты я не мог понять: это мои мозги на лице или чужие. Вываливаемся из машины кто куда. Я - в кювет. Прятаться особо негде, нашел какие-то кусты, залег. Стащил автомат, начал стрелять — куда, сам не знал, просто в сторону огня. Все, кто остался жив, тоже стреляли, но вслепую.

Потом русские начали бить минометами. Первый залп — прямо на нас. Я отлежался, потом начал ползти в сторону полей. Прополз около трехсот метров. Нужно было убираться оттуда как можно быстрее, иначе бы и меня завалило. Тогда многих наших убили. Потом встал и двое суток шел по полям, пока свои не подобрали. Мне тогда очень повезло, что в плен не попал.

Прошли годы, а тот ад все еще периодически снится. Как я весь в крови, оглохший, ослепший, ползу как крот… Просыпаюсь мокрый, весь в поту. На фронте не боюсь ни прилетов, ни взрывов. Но стоит оказаться в тылу — все по-другому. Любой резкий звук, и меня прошибает. Вчера вот на улице хлопнула дверца машины, я упал и пополз. В 2019 году, на Новый год, спросонья перекатился через жену, упал под окно, закрыл голову руками — чистый рефлекс.

К врачам не обращался — боюсь, что в психушку отправят. А то, что снятся кошмары и пугают громкие звуки… Наверное, когда-нибудь пройдет. Потом.

Позывной «Зура», 44 года, старший солдат штурмовой роты, мобилизован в Вооруженные силы Украины с 2023 года, демобилизован по ранению и инвалидности, ампутирована нога.

- Первые полгода Господь меня оберегал, на передовую не отправляли. Но, видимо, это была лишь передышка перед самым страшным. Первый же выезд стал настоящим кошмаром.

Мы сменяли бойцов на опорном пункте. Из восьми человек прежнего состава в живых остались только трое — остальные погибли или были ранены. Самой позиции, по сути, уже не существовало: все было разбито прилетами. Ни окопов, ни блиндажей, только грязные ямы с норами, в которых мы и прятались. Вся «жизнь» на той войне сводилась к одному — прятаться. Обстрелы шли круглые сутки: с утра до ночи, с ночи до утра. Головы нельзя было поднять.

А потом пошел ливень. Мы еще шутили: «Кто-то за грязевые ванны деньги платит, а мы тут бесплатно, круглыми сутками». Шутки закончились, когда прилетело прямо в нас. Из моего отделения в семь человек трое погибли, остальных ранило. Меня осколком ранило в бедро, чуть выше колена. Моего друга прошило тремя осколками в грудь, это произошло, когда он вышел за бруствер по нужде. Еще одного ранило в шею, другого — в плечо.

Мы вызвали эвакуацию по рации, но нам ответили, что пока это невозможно: русские активно обстреливают подходы к вашей позиции. Сказали — держитесь, ждите, будем что-то решать. Мы перевязались сами, наложили бандажи. Ждали. Рация трещит, каждые полчаса мы просим: «Заберите нас отсюда!», а в ответ нас посылают.

Мой товарищ, которого ранило в грудь, начал синеть, задыхаться. Изо рта пошла кровавая пена. Он умер у меня на глазах, задохнулся. Эвакуация приехала только через трое суток. К тому моменту друг уже был мертв.

Когда меня доставили в стабилизационный пункт, врачи осмотрели рану, перевязали и отправили в госпиталь в Днепр. Как доехал — не помню. Очнулся утром в палате: чисто, тепло, сухо. Нога болела ужасно. Открываю одеяло, а ноги уже нет. Вместо нее - культя, обрубок чуть ниже паха.

Я ох…л и закричал: «Где моя нога?! Вы что творите, уроды?! Я же был легко раненый!» Кричал, ругался, хотел встать, чтобы навалять им, но не смог подняться. Прибежали врачи, укололи и стало спокойно. Потом объяснили: началась гангрена, бандаж был слишком долго.

Через полгода меня выписали, признали негодным к службе и дали протез. Вроде бы жив, можно продолжать жить, но мысли черные. Потом ребята рассказали: нас могли эвакуировать, но не сделали этого потому что комбат не разрешал. Нам смены не было и он орал, мол, мы «симулянты», не хотим держать позицию.

Когда выписался, поехал в часть оформлять документы. Увидел комбата, подошел к нему на костылях, спросил: «Почему ты тогда не дал эвакуацию?» А он как заорет: «Тебе еще повезло, что живой остался!» Вопил на меня, брызгал слюной в лицо, толкнул…

Теперь, каждый раз надевая протез, приходит одна и та же мысль: «Я ногу потерял по тупости комбата». И друг мой умер тоже из-за его тупости. Засыпаю — слезы текут. Просыпаюсь — подушка мокрая, опять плакал во сне.

После войны найду этого пи…са и прострелю ему обе ноги — одну за себя, другую за друга, умершего у меня на глазах. Потом вообще наглухо завалю – за тупость и хамство его. Но перед тем плюну ему в харю…

Позывной «Немо», 38 лет, младший сержант, командир отделения роты снабжения

- Я служу с 2023 года. Получил повестку, мобилизовали. Но повоевать удалось недолго, так как летом попал в плен. Тогда был сильный прилет и меня оглушило, потерял сознание.

Очнулся в полной темноте. Голова обмотана скотчем, только две дырочки для дыхания. Руки и ноги связаны. По ощущениям — лежу в кузове, нас куда-то везут. Потом волокли за ноги, бросили на что-то мягкое. Сорвали скотч с лица вместе с кожей. Допрашивали очень жестко. Перед каждым вопросом били прикладом по голове, сапогом в грудь, живот, промежность. Заставляли петь гимн россии. Пить не давали, пока наизусть не выучили их гимн.

Позже нас перевезли на обычную зону, где мы сидели вместе с уголовниками. Избиения продолжались каждый день. Охрана заходила с дубинками каждое утро, «денацификация» — так они это называли. Били всех подряд, кто под руку попался.

Кормили хуже, чем обычных арестантов. Один бачок баланды на 50 военнопленных в бараке, две буханки хлеба в день на весь барак. За кусок хлеба готовы были на все. Но самое страшное — полное отсутствие связи с миром. Ни телефона, ни даже радиоточки. Все новости были только от русских заключенных. Некоторые из наших не выдерживали: за год трое повесились.

Через год меня и еще 15 человек обменяли. Прошел реабилитацию и вернулся в строй, продолжаю служить. Последствия плена ощущаю до сих пор. Ловлю себя на том, что прячу хлеб под матрас, на черный день. Не выношу, когда кто-то кричит или ругается — сразу накатывает паника, будто вот-вот начнут бить. Один раз в трамвае пассажиры поссорились, и мне стало так плохо, что едва не потерял сознание.

Еще теперь боюсь темноты, карцер на зоне вспоминается. Сплю только при свете лампы. Пытаюсь забыть тот год, вычеркнуть его из памяти. Но чем больше стараюсь забыть — тем отчетливее всплывают ужасы, которые, казалось, уже ушли…

Позывной «Моня», 47 лет, солдат – пулеметчик, ТРО

- Ушел служить добровольно в марте 2022 года. Служба шла без особых проблем. Первые полгода стоял на блокпостах. В сравнении с тем, что было дальше, это был просто рай. Потом нашу бригаду ТРО перебросили на фронт. Первые бои прошли под Орехово, на Запорожском направлении.

За три с половиной года на войне я многое повидал. Много товарищей похоронил. Самые тяжелые бои были под Бахмутом. Из тех, с кем я шел добровольцем в военкомат, остались единицы. Остальные — либо «двухсотые», либо инвалиды.

Особых проблем с психикой не ощущаю. Считаю, что ПТСР бывает только это у слабаков. Я сильный мужик, меня это обошло. Хотя прошел на этой войне и Крым, и рым.

Единственное, что действительно душит — чувство несправедливости, особенно когда оказываюсь в тылу, в отпуске или в командировке. Когда вижу, как по ресторанам шатаются бородатые амбалы, ездят на крутых тачках. Чем дальше от фронта — тем жирнее и наглее уклонисты. Тошно от ощущения, что пока мы там лямку тянем, товарищей хороним, гражданские воруют и жрут в три горла.

Из-за этого уже были проблемы. Один раз в командировке какой-то молодой на джипе с наглой мордой подрезал мою машину. Я его догнал, вытащил, и в какой-то момент понял, что держу его за горло, душу, а чувак уже хрипит. Когда был дома в отпуске подрался с соседями — они включили русский шансон. Пришиб соседа, думал, завалю, такая ярость была.

Жена из-за этого ушла от меня. Сказала: «Ты после фронта совсем другой. Ненавидишь всех вокруг». Мне действительно легче, когда я возвращаюсь к себе в часть, там все реально проще. Иногда ловлю себя на ненависти к новичкам. Тем, кто, пока мои друзья погибали, прятались от службы, грели пузо на диванах…

Комментарий врача-психиатра, психолога Алексея Кругляченко:

- Конечно, я не могу ставить диагнозы людям, которых не видел лично. Но то, что рассказывают эти ребята — очень серьезная, масштабная проблема для всей Украины. Ежедневно я слышу похожие истории. Каждый день ко мне приходят парни и девушки с подобным опытом, и каждый рассказывает что-то страшное.

Их объединяет одно — все они пережили тяжелую травму. Такую, от которой у любого обычного человека может поехать крыша. У каждого есть признаки посттравматического расстройства. Эти травмы возвращаются снова и снова, даже если человек этого не хочет.

У них изменена реакция на простые раздражители: хлопок петарды заставляет здоровенного парня, падать. Те, кто был в плену у русских, рассказывали, что после пыток током им достаточно услышать звук электрошокера и они уже готовы вырвать глотку. Кто-то слышит, видит, как упитанные мальчики слушают русский шансон в ресторанах, и в следующую секунду они ловят себя на том, что у них уже рука тянется к оружию.

Это не метафора и не преувеличение! У каждого из этих ребят изменились не только реакции, но еще и их когнитивная составляющая. То, что с ними происходит, мешает им вести нормальную семейную, профессиональную и социальную жизнь.

Я регулярно слышу истории, как военные, не просыпаясь, душат своих жен, потому, что она во сне случайно дотронулась до него. Им крайне необходима профессиональная помощь. Причем не разовая, а системная, комплексная.

Лечение психотравм наших ребят может занять большое количество времени, а в Украине сейчас, к сожалению, просто нет достаточного количества специалистов, чтобы этим заниматься. Нет даже осознания того, насколько это важно. Эту проблему нужно решать не сегодня, а еще вчера…

Автор — Георгий Ак-Мурза