На смерть Литвака: реквием солнечному пацану (видео)

А сколько родных, близких ему мужчин и женщин, сопровождавших нашего мудреца и стоика шаг за шагом в непростом его послушании, испустили в тот страшный миг дух одновременно с ним, словно чувствуя, как рвутся их нити со вчера еще неподвластным возрасту прошлым, и задышали трудно и часто снова, ибо их час еще не настал, и надлежит жить дальше, но уже, увы, без него…

Здесь нет преувеличения или мистики. Литвак говорил, что люди, с которыми он работает, врачи, медсестры, уборщицы, нянечки – ниспосланы ему Богом. И это чистая правда, потому что хлопоты, выпавшие на их долю; эмоциональные, психические перегрузки, которым они себя добровольно подвергают, общаясь с детьми, пораженными церебральным параличом, не окупаются, не могут окупиться ничем, не говоря уже о весьма скромных зарплатах, кроме радости от осознанного служения высшим целям.

Всем известна, должно быть, история Бориса Литвака, который в память о дочери Ирине, погубленной раком; выполняя ее завет, сформулированный уже тяжело больной женщиной отчетливо и внятно, учредил благотворительный фонд «Будущее» и построил центр реабилитации детей с ДЦП, который из-за крылатой фигуры, укрепленной на фасаде здания, получил название «Золотой ангел». Этот центр, помимо того, что применяя избранные его научным и врачебным коллективом современные технологии борьбы с тяжелейшим недугом, стал известен на  постсоветском пространстве и за рубежом еще и тем, что в течение всего времени своего существования не брал с родителей несчастных детишек ни копейки в оплату за лечение, а теперь уже и проживание в специально выстроенной недавно гостинице.

Можете себе представить, чего стоило Литваку, во-первых, возведение самого «Золотого Ангела» в самом сердце Одессы, на Пушкинской, рядом с его спортивной школой, а потом и строительство нового корпуса тут же, за углом, в двух шагах от основного, чтобы измотанным мамам с их неподъемными, не способными ходить детьми было сподручнее! Но зато были приобретены все те друзья, благожелатели, единомышленники, которые вместе с небом посланной командой специалистов подняли дело жизни Литвака на недосягаемую для прочих высоту. Имена многих из них он начертал на специальной гостевой доске, расположенной в фойе главного корпуса Центра.

Бориса Литвака уже нет с нами. Так и тянет произнести «не верится». Но скажи я это, безбожно соврал бы. Не верилось в другое: как он в свои немалые годы, одолеваемый бессчетными болезнями, перенесший сложную операцию на сосудах ног и шеи, тянет все это? Откуда берет силы, чтобы ежедневно спускаться по утрам в свой кабинет со второго этажа школы, где у него, давно уже переехавшего сюда из дома, есть маленькая, пропахшая табаком келья со всем необходимым для организации простого, солдатского быта? На эти вопросы никто теперь не ответит.

А в кабинете, уставленном и увешанном дорогими ему раритетами; за большим столом напротив встроенного в книжную стенку мемориала любимой Ирины – большой портрет дочери, свечи, фарфоровые ангелочки, цветы – он просиживал часы в долгих разговорах с посетителями, поток которых никогда не ослабевал; ворковал своеобразным торопливым говорком обо всем на свете и дымил, дымил в этом своем, фигурально выражаясь, окопе, прикуривая одну сигарету от другой, словно никак не мог накуриться.

Он спокойно говорил о смерти, хорошо зная, где будет лежать – место возле дочери было давным-давно забронировано, и он к нему пригляделся, приноровился и считал очень даже уютным. Ему нечего и не с кем было делить. Свою славу, разнесшуюся далеко за пределы Одессы, он добыл собственными трудами. Не могу сказать, что она его не волновала. Ведь Литвак всегда был немного ребенком. Быть может, именно потому и умудрился одолеть такие трудности, на которых обстоятельный, умеющий все предусмотреть и по достоинству оценить взрослый человек наверняка бы скопытился. И этот старый, добрый ребенок, получивший однажды, заметьте вполне по заслугам, звание Героя Украины, не смог скрыть детского торжества от свалившихся на него почестей; на какой-то из официальных тусовок, слегка опьянев от бокала шампанского, прильнул ко мне дружелюбно и прошептал иронически на ухо: «Тяжело бремя славы, не правда ли?» Мне почему-то захотелось крепко обнять его и чмокнуть в озорную, седую башку, что я, между прочим, и сделал.

Бориса Давыдовича больше нет. Но я все еще слышу его голос. Когда речь заходила о человеке, которого Литвак не знал, его прежде всего занимало, «квартирует ли в этом типе совесть?» А все человечество он делил на две категории: «солнечные пацаны» и «грязные животные». Попробуйте сказать, что Борис Литвак был не прав.