На смерть Олега Губаря (некролог)

«Обнимаю повсеместно», — одна из коронных фразочек Олега Иосифовича. Книги свои он подписывал: «Губарь О!». Не знаю, всем ли. Мне так.

26 лет назад, старшеклассником, я пришел на раскопки, которые вдвоем с профессором Андреем Добролюбским они затеяли на Театральной площади. Я увидел репортаж по телевизору и пришел. Пришел и остался. Это был период археологического хулиганства. Лихие 90-е в полной мере получили свое отражение и в одесской археологии.

- Вам помощники нужны? – спрашиваю.

Профессор посмотрел на меня поверх очков:

- Нужны.

- Тогда, – сказал я, – пойду, переоденусь.

- Иди, – кивнул Добролюбский, – переоденься.

Мне выдали лопату и определили фронт работы. Профессор повернулся к Губарю:

- Олег, обязательно напиши о нем в газете!

- Напишу, – сказал Губарь. – Как твоя фамилия?..

Губарь тогда работал в газете Одесского университета. Изданная заметка называлась: «Белая ворона»…

В конце октября вдвоем с Губарем мы вскрыли закладную траншею дома Волконского на глубине более семи метров. К тому времени все участники экспедиции заболели. На раскопе – пусто. Неважно себя чувствовал и сам Олег Иосифович. Поэтому я копал, а он руководил. На дне показалась закладная траншея, в ней – екатерининский пятак 1784 года, сломанный кинжал, стеклянный поднос, два хрустальных бокала. Так появился «Обряд основания Одессы» — поистине, лучшая награда Всевышнего за тот усердный раскопочный сезон.

Спустя годы я выступил в научных публикациях с критикой подобной интерпретации данного комплекса находок. И, признаюсь, ожидал сопротивления мэтров – двух своих «начальников» по этой юношеской экспедиции. Неожиданно в одном из телерепортажей Губарь назвал эту находку «интерпретируемой нами как Обряд основания Одессы». В том, что касается своего ремесла, он, кажется, прислушивался, не бронзовел.

Он не стоял на месте в том, что изначально называлось «одесским краеведением». В начале 1990-х была известна едва ли не единственная его журналистская тоненькая книжечка «Пушкин, театр, Одесса». К 2021-му он издал тома вполне добротной научной исторической литературы на тысячи совокупно изданных листов.

Формально Губарь не был профессиональным историком (без образования, дипломов и степеней). Мне казалось, что он комплексовал из-за этого. Одной из последних своих монографий он всячески пытался придать вид академичности. Подражание не удалось. На мой взгляд. Но книга от того хуже не стала и в историографию войдет точно. Уже вошла. Через многие работы Губаря будущим историкам Одессы уже не перескочить, не обойти их. Местами без них не справиться.

Он себя называл короедом-краеведом. Но за те последние 25 лет Губарь уверенно поднялся до уровня историка Одессы. И этот рост особенно раздражал тех, кто, будучи историком по всем формальным признакам, наоборот – скатился в краеведение и короедение со своих академических высот.

У меня с ним не было отношений теплых. Но отношения все же были. Под конец его жизни – где-то в жанре заочной дуэли. Он терпеть не мог в истории Одессы все «доодесское», кроме античности. В эпохи раньше Ришелье он лез неохотно. А когда делал это, получалось плохо. И ругал Хаджибей (следствие или причина?)…

Когда к печати готовилась его увесистая монография «История градостроительства Одессы», я узнал о серьезной ошибке в макете. Архивные иллюстрации аккерманских бань XVI века авторства Бассоли он всерьез выдал за хаджибейские, которые якобы оставались в руинах аж до начала 1840-х. Я позвонил ему и без упрека дал понять об ошибке.

- И что ты от меня хочешь? – заворчал он.

- Еще не поздно внести в макет исправления.

- Оставлю как есть.

Я искренне хотел помочь. В научном мире дружеское рецензирование рукописи перед изданием – дело обычное. Книга вышла с ошибкой. Губарь был упертый. И таким тоже.

«Имей терпение и большую бутылку!» — говорил мне Губарь (думаю, не только мне). Сам он этого терпения не имел.

Когда я попытался с ним говорить о Хаджибее, он отрéзал: «Вы все хотите жить в Коцюбиеве? Ну и живите в своем Коцюбиеве. Я хочу жить в Одессе». Взгляд, конечно, не научный, но показательный.

«Да, я поддерживаю одесский миф», — говорил он. И поддерживал миф, поскольку боялся (мне так кажется), что без него Одесса исчезнет. Отсюда и все эти археологические «обряды Основания Одессы», и «Город Солнца», и прочее, и прочее. Когда-нибудь феномен становления одесского мифа и его кристаллизации станет предметом диссертационных исследований и сделает карьеру не одному историку.

Всю жизнь (до появления Фейсбука) я полагал, что Губарь – антисоветчик и диссидент. Отсюда и его любовь к имперской истории Одессы, когда она была «не такой как все». Конечно же, он был генератором одесского патриотизма (при этом не любил ходить на пляж). И меня удивлял вовсе не характер его пресловутых политических взглядов, которые ему сделали множество новых «френдов» (впоследствии, как полагаю, «сделавших» и его самого), но то, что у него такие взгляды вообще имеются. Ведь в том обществе на Театральной площади, куда он меня принял в 1995-м, политику не то чтобы обсуждать – даже интересоваться ею считалось «западло»…

В те далекие археологические 1990-е Олег Губарь однажды, после раскопа, рассказывал, как видел на Втором христианском кладбище надгробные эпитафии следующего содержания: «Здесь покоится такой-то – такой-то… доцент». Или: «Тут похоронен кандидат наук Петров»… В той среде такие подписи вызывали ухмылку. Что же теперь будет в его собственной эпитафии? Никто не знает, но, полагаю, об этом он задумывался уже тогда.

В начале своей жизни я пришел к нему на раскоп. В конце своей – он явился на мой, на Приморском бульваре. Но мы так и не «пересеклись». Видимо, он этого не хотел. Но я знаю точно – ему было интересно, что там такого я накопал. Как и мне было интересно, что же он нарыл тогда, в 1995-м….

Вот видите, Олег Иосифович – теперь и я написал в газете о Вас. Алаверды.

Прощайте. Пусть земля будет пухом.

Автор — заведующий кафедрой истории Украины Южноукраинского педуниверситета доктор исторических наук Андрей Красножон