«Небо заволокло черными тучами от огромных пожаров, взрывы не прекращались всю ночь»: как красная армия Одессу отвоевывала

Война застала его, потомственного польского дворянина, красильщиком суконной фабрики. Он продолжал трудиться, несмотря на преклонный возраст: в 1941-м Адриану было 69 лет. При румынах Оржеховский с женой Тосей (их сыновья со своими семьями были в других городах Союза) выживали благодаря небольшому гастрономическому магазину, открытому в складчину с компаньонами. После войны одессит работал завхозом и ночным вахтером в Совпартшколе – до самой своей смерти в 1960 году.

Дневник Оржеховского много лет хранился в его семье. Внук автора, краевед Сергей Оржеховский, передал его в Литературный музей, который и опубликовал записки 16 лет назад.

Читаем записи за весну 1944 года… Орфография автора сохранена.

26 марта. Улицы пусты, народу не видно, только одни нем[ецкие] грузовики, полные разн[ым] хламом, и то сегодня их значительно меньше, чем третьего дня. Все магазины закрыты, да и чем торговать. Одни только кофейни и кондитерские открыты, и торгуют пирожными 5 м[арок] за штуку…

…Говорят, что в порту уже закладывают мины, чтобы при отступлении всё взорвать…

29 марта. Теперь, когда человек ложится спать, он не знает, что его ждёт завтра. Я ещё был в постели, когда дворник нам сказал, что немцы хотят взять наш магазин под склад. Пришлось вставать и немедленно ликвидировать все небольшие остатки товара, а всё остальное убрать. Часа два поторговали, а за- тем кое-какие остатки забрали, посуду снесли в сарай и сдали магазин немцам.

3 апреля. Ловят людей и посылают рыть окопы на Лузановку. Тогда уж лучше сидеть дома. Сосед тоже принёс приятное (это сарказм, — Ред.) сообщение, что ночью будут взрывать мосты и портовые сооружения. Словом, час от часу не легче. Как бы ещё не взорвали наш дом, да не погнали из города, тогда был нам «капут», как выражаются немцы. Словом, наступают для нас настоящие страстные дни. Многие больше боятся прихода русских (красных, — Ред.), чем ухода немцев. В городе орудуют бандиты, а если немцы уйдут, могут возникнуть грабежи, т.к. всю тюрьму распустили…

6 апреля. Слышны беспрестанно взрывы. Сейчас повторяется та же вакханалия, когда уходили большевики. Я только что вернулся с улицы, около кофейной фабрики целые толпы людей с мешками. Расхватывают сахар и кофе. Тащат на плечах в бум[ажных] мешках и румыны, и немцы, и наши боевые бабы. Точь-в-точь, как 2 1/2 года тому назад. Но это только начало. Наш двор не отстаёт. Только что немцы вкатили бочку с водкой в 1000 литров. Говорят, что сегодня раздадут её. На улице целые вереницы гружёных румынских подвод. Во дворе походная кухня начала варить, очевидно, собираются в дорогу. Точка молчит. Погода улучшилась, тепло проглядывает солнышко. Хочется пойти в город и, признаться, боюсь. Вдруг возьмут на рытье окопов.

5 часов. Огромные взрывы раздаются с небольшими паузами. Целые облака дыма видны со стороны вокзала. Говорят, взрывают трамвайное депо. Я вышел на улицу, группа военных немцев и румын открывала водопроводные люки, снова закрывали их и отмечали на доме красный крест. Такой крест стоит на нашем кварт[але] – угловом доме. Болтают, что эти намеченные дома будут взрывать…

…Теперь каждый день несёт с собою неожиданности. Во дворе возле походной кухни немец-повар спокойно чистит телячью голову и ноги. На улице, в наш бывший магазин, разгружают два колоссальных грузовика с хлебом и это всё при концерте оглушительных взрывов…

8 1/2 ч. Электричество потухло, значит, электростанцию взорвали. Пишу при лампе. Когда-то мы увидим его вновь. Взрывы продолжаются. Только что мы поужинали, я выпил 1 1/2 стопки водки, а Тося взяла бутылку вина и мы её почти целиком распили. Голова кружится. Ели сало с хлебом и за это спасибо.

10 1/2 ч. ночи. День закончился благополучно, но выстрелы или взрывы ещё не умолкают. В 5 ч. я вышел на улицу и встретил целую вереницу людей, тащивших всякий хлам: две женщины волокли по мостовой шкаф, другая стол, стулья, мужчина нёс покрышку от пишущей машины, куски жести, пустые ящики. Ну, словом, тащили, что только попадалось под руку. Даже рамы и двери. Алчности людей нет границ. А в это время взрывы не умолкают. Улицы объяты дымом и гарью.

Пон[едельник]. 10-го апреля 1944. Пришли Советы. С сегодняшнего дня переворачивается новая страница нашей жизни, полная всяких неожиданностей. Первые разговоры, которые я услышал, это были след[ующие]: «теперь пришла наша власть, я им покажу» и т.д. На улице я подошёл к кучке людей, обступивших сов[етского] офицера на лошади, который говорил: «Германия напала на нас из-за угла, мы не были готовы, а потому отступили» и т.д. В следующем от нас доме и втором вчера бросили две бомбы. Во втором, № 23, было несколько жертв, когда эти две бомбы были брошены, я в это время пил чай, а Тося сидела внизу у лестницы.

Вчера мы были в смертельной опасности, т.к. спрятаться нам было некуда, все жильцы дома столпились у дверей и всё время глупо острили или сплетничали. Когда я вчера в 5 ч. вечера написал эти строки, что я ухожу, вокруг нашего дома раздавались страшные взрывы бомб. От этого взрыва звенели стёкла в окнах, открывались двери и буквально весь дом вздрагивал. Казалось, Дом князя Гагарина 360 (градусов? — Ред.), мы были в кольце взрывов, т.к. на углу Б[ольшой] Арнаутской также была брошена бомба. Говорят, что бомбили советские самолёты. Интересно было бы узнать, кто же собственно бомбил и с какой целью, т.к. в газетах всегда пишут, что уничтожены военные объекты, а на самом деле бомбят по преимуществу жилые дома.

Вчера мы пережили такой ужас, что трудно описать, я слышал вчера душераздирающие крики женского голоса, это вероятно из № 23. Буквально всё небо заволокло чёрными тучами от огромных пожаров. Взрывы не прекращались всю ночь. Напротив нашего дома, весь дом, все 4 этажа, пылали ужасающим огнём; буквально море пламени вырвалось из всех окон, миллионы искр кружились в безумном вихре, было видно как днём, весь квартал был освещён как днём, и, все же несмотря на это, лётчик бросил бомбы на два старые никудышные дома, искалечил и убил женщин и детей…

…Сегодня, после двух дней пережитого, люди всё забыли. Солнце ярко и тепло греет, публика толпами беседует, радуется, угощает красноар[мейцев] целыми пачками папирос и кажется, совсем забыли ещё вчерашние ужасы. Сейчас 10 часов и гробовая тишина…

11 апреля. Сегодняшний день – это море ужасных впечатлений. Во-первых, ночью, едва я лёг в постель и начал дремать, как проснулся от сильного толчка. Вначале мне показалось, что это землетрясение, так было сильно колебание почвы. Сегодня утром хоронили двоих детей и женщину из соседнего двора, убитых бомбой, больше десяти тяжело раненых увезли в больницу. В 2 ч. я с Тосей пошли в город. По всем углам – взорваны кабеля. Очень много домов разрушено. Порт совершенно уничтожен и взрывы ещё продолжаются. Работы буквально хватит на 20 лет. Почти нет улицы, где не было бы разрушений. Расклеены приказы, где говорится, что частные магазины, буфеты, рестораны и проч[ее] должны быть открыты в 24 часа, для восстановления жизни в городе. Но вопрос, чем торговать и кто привезёт продукты.

12 апреля 1944 года по всей Одессе появились объявления: «В 24 часа всем от 1894 до 1925 г. рождения явиться на Софиевскую, 5, имея запас еды на 5 суток, ложку, кружку, полотенце, миску».

Началась вторичная мобилизация в РККА.

Оформил Виктор Босняк