Мог петь в лучших театрах мира, а выбрал одесскую Оперу: известный баритон о закулисье, распевках без соседей и работе в рф  

Ему рукоплескали во всех значимых оперных театрах мира: Metropolitan Opera, La Scala, Teatro Verdi, Венской государственной опере, Национальной опере Украины имени Тараса Шевченко, Santiago Municipal Opera, The New Israeli Opera, Bayerische Staatsoper, Ковент Гардене и так далее. А он выбрал родную Одессу.

Заслуженный артист Украины, ведущий солист нашей Оперы Виталий Билый в 2025 году отметил свое 50-летие и 25-летие творческой деятельности, начавшейся на этой сцене.

До большой войны он работал в рф (и даже пел там, стоя на голове), но вернулся домой. Сегодня Виталий Билый распевается дома, не боясь потревожить соседей (которых нет).

«Думская» поговорила с Виталием Билым о закулисье мировых сцен, итальянской дикции, гастролях без романтики, духовной силе классики — и о том, почему все-таки Одесса.

«Думская». Отсчет вашей творческой карьеры начался после окончания Одесской консерватории (теперь это музыкальная академия), а с 2004 года началась яркая международная карьера. Насколько я знаю, в семье, кроме вас, музыкантов не было…

Виталий Билый. Папа закончил Киевский торгово-экономический институт, мама учитель математики, музыкантов в семье до меня не было. В моем классе много парней пошло в музыкальную школу, и через пару недель бросили учебу. Мама сказала, ты не пойдешь, потому что мы сейчас купим баян (а он стоил, как две зарплаты), а потом бросишь, и что с инструментом будем делать? Но я не бросил. Первую гармошку мне бабушка купила, я сначала на гармони учился играть сам, а потом уже в школе стал играть на баяне.

Петь я начал приблизительно лет в 16, когда уже произошла голосовая мутация. Музыкальную школу окончил как баянист, мне очень нравилось играть на баяне, и даже проучился половину курса на отделении народной музыки в Уманском музыкальном училище. А потом перевелся на дирижерско-хоровое, там уже стало понятно, что я солист, в хоре пел все соло как баритональные, так и басовые, и в консерватории солировал.

Причем я закончил факультет хорового дирижирования в 1999-м, а в 2000-м – кафедру сольного пения. И меня взяли в одесскую Оперу, которая стала первым местом работы.

Сразу и не перечислить зарубежные театры, в которых я работал. Четыре сезона в Ла Скала, несколько сезонов в Метрополитен, потом была Венская опера. В Парижской опере много работал, в Мюнхенской опере, в Ковент Гардене в Лондоне, в Берлинской опере. Во всех крупных европейских и основных американских театрах (кроме Метрополитен, пел в Сан-Франциско, Лос-Анджелесе).

«Д». Каждая оперная сцена мира имеет свою специфику. Расскажите об этом.

В.Б. В Соединенных Штатах достаточно легко работать. Там особая атмосфера. В Метрополитен все бегают вокруг тебя. Там солист – это все, ты только выходи и пой, никаких проблем у тебя нет. В Ла Скала наоборот. Могут сделать тебе такую предпремьерную постановку, что у тебя уже не будет ни сил, ни здоровья петь спектакль. Конечно, каждому солисту надо спеть в Ла Скала, чтобы состояться как оперному певцу, для резюме это хорошо. А у меня дебют, чтобы вы понимали, сложнейшая партия Макбета в одноименной опере Верди, которую я затем исполнял в разных театрах мира. И вот этот спектакль в Ла Скала стоит, наверное, десяти спектаклей в Метрополитен.

Дело не в сложности постановки, а в атмосфере, в том, как ревностно публика относится к голосам, к тому, как поют, к интерпретации, к произношению… Твой итальянский должен быть perfetto, максимально такой, как у носителя языка.

Я много работал в Сантьяго, сезонов десять или больше. Мне там очень нравился коллектив. Достаточно специфические театры в Германии. Гамбургская опера мне нравилась, а Дрезденская нет, там, кстати, театр на наш похож по архитектуре, но у нас намного красивее, особенно внутри. Тот театр темно-серого цвета, мрачноватый, наш светленький, яркий, интеллигентный. Акустически они похожи. Если сравнивать со всеми театрами в Украине, где я пел, наш самый приятный, и петь в нем легко. Хотя и в Киевском театре легко петь.

В основном я пою Верди последние десять лет. Пел что-то Доницетти, одно время все баритоновые партии в русской музыке перепел. Одних вердиевских партий у меня пятнадцать или шестнадцать. Много спел того, что я здесь никогда не спою. Того же «Макбета» здесь никто не поставит, потому что на него ходить не будут. С «Луизой Миллер» та же ситуация, для нашей публики это опера неизвестная.

«Д». Выходит, мы обречены на несколько названий?

В.Б. Шлягеры, конечно, будут идти. Но у нас даже «Травиата» сейчас не идет.

«Д». Вам приходилось петь в экстремальных позах?

В.Б. Работая в московской Новой опере в течение 12 лет (понятно, до войны, директор театра Колобов заметил меня на конкурсе Чайковского и пригласил), я пел и стоя на голове, и ползая, и лежа, меня уже ничем не озадачить. Прошел все.

«Д». Но ведь голос-то хуже звучит из таких позиций.

В.Б. Конечно. Это был, можно сказать, экспериментальный театр, и порой казалось, что в самых сложных для исполнения местах режиссер старается сделать так, чтобы тебе было еще сложнее. А я работал с гениальными режиссерами. Отмечу всемирно известного Уго Диано, в Арена ди Верона много его постановок, он ставил «Аиду», «Кармен». Я участвовал в его постановке оперы Мусоргского «Борис Годунов», и лучшего режиссерского решения не видел. У нас семь спектаклей прошло при аншлаге и еще два пришлось добавить, публика буквально ломилась. Потом пел в его «Аиде» и «Травиате».

Настоящий оперный режиссер проявляется даже в том, как артистам шьют костюмы. Приходит, смотрит и говорит: «Убрать все воротники и жабо». «Почему, это же так красиво!». «У баритона здесь грудь должна звучать, это его резонатор. Убрать». Уго Диано знает даже мелочи работы вокалиста. Видит пластику твоего персонажа, объясняет, как двигаться. Улавливает состояние артиста и старается от этого что-то выстроить, а не от того, что себе напридумывал. Лепит, как скульптор, и получаются прекрасные вещи. Его спектакли, как классические, так и с некоторым добавлением модерна, прекрасны, так как он старается передать дух и замысел композитора.

Не знаю, поставят ли у нас «Силу судьбы», выдержит ли наша публика три с половиной часа.

Кто здесь поставит оперу «Дон Карлос»? Кто передаст эпоху, чтобы мы, сидящие в зале, ощутили, как оно было когда-то? А это возможно, я видел такие спектакли и сам участвовал в них. Но для этого у режиссера должен быть такой интеллектуальный уровень, какого трудно достичь. А навешать на уши много чего, рассказывая о своем якобы замысле – это совсем другая профессия.

«Д». Какие партии украинского репертуара вам хотелось бы исполнить?

В.Б. Я бы спел Богдана в «Богдане Хмельницком». Это настоящая баритональная главная роль, но там сюжет. И не только это. Не знаю, потянет ли сейчас театр постановку такой помпезнейшей оперы: большой хор, дорогие костюмы. Бюджет нужен безумный.

К «Тарасу Бульбе» это тоже относится, там есть что попеть и затраты постановочные нужны огромные. Будем надеяться, наши композиторы напишут новые оперы, вот Александр Родин сочинил нам замечательную «Катерину».

А общий уровень оперных театров задается музыкой Верди. Недавно мы исполняли вердиевский «Реквием», это высочайшая сложность: собрать хор, собрать оркестр… Нужно быть на очень высоком исполнительском уровне, чтобы «Трубадур» прозвучал как положено. У певцов есть определенные ниши: кто-то поет Моцарта, кто-то Вагнера, Штрауса, Верди… Вот те, кто поет Моцарта, редко поет Верди.

«Д». В то же время наша солистка, сопрано Наталья Павленко убедительна как в итальянском репертуаре, так и в вагнеровском…

В.Б. У нее удивительный, редкий голос, полетный, он позволяет ей это делать. Высоко ценю эту певицу и рад, когда мы работаем в одном спектакле.

«Д». Ваш голос тоже редкий по красоте и глубине.

В.Б. Хочу заметить, редко встречаются басы и тенора, баритонов больше всего. Не получается из певца бас, его делают баритоном, не дотягивает до тенора, опять баритон. А по-настоящему хороших голосов всегда мало. Держать себя в форме нужно, много чем жертвовать в этой жизни.

«Д». Заниматься вокалом приходится чаще в театре или дома? Если дома, то что говорят соседи?

В.Б. А у меня нет соседей. Я купил трехэтажный дом в центре города и мое пение никому не мешает. Даже в восемь часов утра, когда начинаю распеваться. Хотя, признаюсь, если бы меня беспокоили громкие звуки, я бы протестовал, стучал по батареям, призывал к порядку… Но все сложилось наилучшим образом.

Беседовала Ирэн Адлер, фото из личного архива певца