«Разве это бомбежки? Вот в наше время…» Узник гетто — о том, каким был день освобождения Одессы в 1944 году

Понимать их стал лучше. Оказались на злобу момента. В советское время меня от победобесия мутило. И от песен этих. И от воспоминаний ветеранов на «уроках мужества» в школах, где они заученно шпарили отполированный текст: «От станции Шепетовка мы шли с боями!..»

Вызывало это зевоту.

Сегодня день освобождения Одессы от «немецко-фашистских захватчиков».

Я хотел найти такого человека, чтобы его воспоминания не были официальной рапортичкой. А это сложно. Свидетелей, оставшихся в живых, по пальцам можно пересчитать. Все же посчастливилось мне встретится с Виктором.

Виктор Сабулис родился в январе 1940 года. Ему на момент освобождения было всего четыре года, но он уверяет, что помнит оккупацию и освобождение. Даже звуки и запахи помнит! И боль, и страх помнит.

Но все по порядку. Отец Виктора литовец. Мать еврейка. Окна его не заклеены крест на крест бумагой, хотя и живет он в районе недавних прилетов российских ракет и дронов. Говорит, что не боится бомбежек, потому что «с детства привык».

«Думская». Вы помните тот день? 10 апреля 1944-го?

Виктор Сабулис. Я вам расскажу, что перед освобождением Одессы было. Я это помню, как будто бы сегодня. 9 апреля 1944 года. День был пасмурный. Моросил дождь. Ветер пронизывающий.

Отопления не было. Света не было. Воды не было. Когда началась война, центр города бомбили и одна бомба попала в наш дом. И мы переехали. Тогда разговоры ходили, что немцы нормальные люди, цивилизованные.

Всю войну жили на Троицкой, 23.

Там жил один немец с семьей. Немец работал в тюрьме. Ребенок у него был одного со мной возраста. У него были очень красивые игрушки. Деревянные, ярко разукрашенные. Машинки. И я с ним играл.

А потом мы прятаться стали. У матери сестра была. И у нее дети, двое. Она оставляла их у нас и сама уходила. Мать прятала их в сундук.

Я вот думаю: сейчас посадите любого ребенка в сундук. Он будет молчать? А эти сидели тихо как мышки. Весь день.

Только ночью, когда ставни закрыты, мать зажигала лампадку. Там фитилек еле горит на машинном масле. И подымает крышку. А один из братьев ее спрашивает: «Тетя Лиза, мы что, жиды? Нам жить нельзя?»

Помню, как с матерью попал в гетто. На самом деле, плохо помню. Мать несет меня на высоко поднятых руках. Кричит. А у меня течет кровь по лицу. Я весь в крови! Больно и страшно. Меня укусила за лицо немецкая овчарка охранника. А как выбрались из гетто, не помню совсем.

После войны про это никто никогда не хотел ни говорить, не вспоминать. Если встречались близкие люди и на идиш они говорили, разве что.

Виктор плачет. Вытирает платком глаза.

Я думаю об убитых, изнасилованных, разорванных в клочья, похороненных живьем под обломками домов украинских детях.

Российские пропагандисты заявляли, что их нужно убивать. Что бы было с нами, оккупируй враг Одессу. Я на секунду представил себе разбомбленный город, с детьми, прячущимися в сундуках. Детьми, которые знали, что их ищут, чтобы убить, как грязных насекомых. Одессу с дымом, с запахом горелой человечины, тянущимся от подожженных пороховых складов, с развешанными трупами на столбах.

И понимаю, что оккупируй враг сейчас Одессу, все бы было так же.

Но Виктор настроен оптимистично

В. С. Свет есть! Тепло есть! Вода есть! В магазинах продукты! А тогда ели стручки от акаций! А когда бомбардировки, их разве сравнить с теми? Я просто спать ложусь.

«Д». Так каким же было 10 апреля 1944-го?

В. С. 9 апреля погода была пронизывающая такая. И все уже знали, что скоро перемены будут. У нас как во двор заходишь, то там одноэтажный флигель. Там мы и жили. Соседей было человек десять или двенадцать.

Бомбы летели со свистом, дома рушились. Звук после взрыва такой, будто самосвал кирпичи разгружает.

По улице наш номер целый был, 19-й — наполовину разрушенный, а 17-й почти полностью разрушенный. Напротив тоже дома были побитые. Сидели, дрожали все. С потолков сыпалось. Стены шатались. А вот окна не вылетали. Клеили их, что ли?

Вечером был приказ смотрителям открыть ворота и чтобы двери во всех квартирах были открыты. А у нас дворник смелая была. Взяла и закрыла ворота. Ворота дубовые. В них смотровое окошко. Соседи стали расходиться по квартирам, а кто-то заметал штукатурку.

А тут румын! Видно, где-то спал. Проснулся, уже никого нет! Все румыны ушли. Хотел вбежать, а ворота закрыты! Так он стрельнул в окошко, а в это время соседка нагибалась, заметала, и пуля в стену попала. А могла бы в нее.

Мы с братом вышли в парадную. Он старше меня был на девять лет. Темно! Гремит! А высунулись посмотреть на небо. Все небо в трассирующих пулях. И так продолжалось почти всю ночь. Под утро стало тихо.

А утром солнышко вышло. И стало тепло. Все вышли, и мы с матерью вышли.

И идет наш солдатик. В плащ-палатке, на поясе фонарик блестит на солнце.

А в небе аэростаты, самолет летит вражеский, а вокруг него взрывы. И он улетел.

Соседи плакали, поздравляли друг друга. А особенно ту соседку, которую чуть румын не застрелил.

Через несколько дней они пошли в фотомастерскую на Дерибасовской и сделали этот снимок. Виктор и Марат. Они выжили. Жизнь продолжалась.

Я невольно улыбаюсь и представляю, какой у нас будет день победы. И мы будем плакать, обнимать друг друга. И этот день обязательно будет солнечным!

Автор — Дмитрий Жогов