В морозилку вместо детского дома, или Реформа, которой не должно быть: что ждет сиротские учреждения Одессы?

Я прочел короткую информацию: детские дома ликвидируют. Чего? Я прочел эту фразу снова: «Одесский городской совет готовится к перепрофилированию двух домов ребенка. Согласно реформе, по состоянию на 1 января 2026 года все дети должны находиться в семьях, а дома ребенка подлежат ликвидации».

Чего-чего? Я перечитал еще раз. Как это, ликвидированы? У меня богатая журналистская фантазия, и я представил себе, как двери домов ребенка заколачивают досками, а грудничков воспитатели и нянечки относят в собачий ряд на Староконном и громко восклицают: «Не хотите себе малыша? Ест смеси. Не кусается. К туалету приучен».

Я помотал головой, отгоняя кошмары.

Эта реформа стартовала еще в 2017 году. Дал ей отмашку Кабмин, утвердивший тогда «Національну стратегію реформування системи інституційного догляду та виховання дітей на 2017–2026 роки».

В ней говорится об отказе от традиционных крупных интернатных учреждений (в том числе домов ребенка) в пользу семейных и альтернативных моделей.

Когда 2026-й был на носу, чиновники встрепенулись: «Батюшки! А у нас еще не все дети розданы по приемным семьям! Ужос!»

Так война же! Какие приемные семьи, робко скажет кто-то. Кровь, мрак, бомбежки, блэкауты, оккупация. Какие усыновители, нахрен? Они все в Европу подались. Отцы все на фронте.

Я быстро написал журналистские запросы — собственно, в дома ребенка и в военную администрацию. Попросил, чтобы обрисовали, как они видят будущее. А пока суд да дело, обратился к бывшим чиновникам.

Юлия Никандрова, экс-руководитель городской службы по делам детей, всегда резала правду-матку. Недаром она из нашего, журналистского цеха. А после того, как уволилась, разносит грантоедов в пух и прах — так, что земля гудит.

Юля отчетливо понимает, что делают чиновники, получившие «вказівку» сверху.

— Ликвидировать детдома? Пристроить в семьи? Есть! — рапортуют они.

«Приходят грантодатели с миллионами долларов, — растолковывает мне Юля, — и говорят: «У вас банановая страна, страна интернатов. У вас куча детдомов. Вы отсталые!» Наши придурки из-за незнания законодательства, из-за непонимания, как работает система вообще, в принципе, плавая в теме, говорят: «Мы все закроем, вы только не кричите». И они просто идут тупо закрывать».

У Юли живой, не канцелярский язык. На таком языке отец Александр в «Светлом доме» с беспризорными разговаривал. Мне кажется, она оторопь вызывала у чинуш, которые претворяли так называемую реформу в жизнь. Грубо, сочно и доходчиво говорит она, заступаясь за детей.

«В высоких кабинетах Киева дали указания проконтролировать реформирование домов ребенка, — продолжает она. — По сути — их ликвидацию. Из одесских один станет паллиативным центром для определенной категории детей с соответствующими диагнозами (неизлечимыми, — Ред.). На базе второго сформируют Центр социальной поддержки детей и семей. На какой оно там стадии — одному Богу известно. Лишь бы детей продолжили спасать из неблагополучных семей. А не оставлять их умирать в притонах».

Я смотрел выступление депутата Верховной Рады, который систематически, долгие годы отстаивает интересы украинских детей — Павла Сушко. С парламентской трибуны он кричал:

«Чтобы дети не жили в интернатах, должна быть создана альтернатива, а ее не создано. И к сожалению, все, что происходит сейчас, идет под давлением ЮНИСЕФ: настаивают на окончательном закрытии всех без исключения учреждений, даже временных приютов. Для реализации этой идеи ввели мораторий на устройство детей в учреждения (в 2020-м, — Ред.), чтобы новые дети не поступали и учреждения закрывались. Из-за этого детей не изымают из опасных семей, и дети гибнут. Например, сейчас в системе Минздрава проводится ликвидация домов ребенка: их закрывают, а дети просто переезжают жить в больницы, где условия еще хуже».

Ему вторит Юля:

«Есть негласный мораторий на устройство детей в детские учреждения. То есть, если нужно забрать ребенка от алкашей или наркоманов, потому что там смерть в муках, то служба по делам детей может это сделать только при наличии патроната. Но эта услуга действует от 3 до 6 месяцев».

Патронат — это временная форма устройства ребенка. Его срочно забирают из опасной семьи и передают не в интернат, а в специально подготовленную патронатную семью. Это не усыновление и не опека. Патронат — это «скорая помощь». Но патронатных семей раз-два и обчелся.

«А дальше куда ребенка девать? — спрашивает Юля,- Если патроната нет, то ищите родственников. Если родственников нет, то остается только больница. В итоге множество детей по всей стране вместо приютов и домов ребенка живут по больницам. Ну какая это реформа? Это пыль в глаза. Потому что в больнице здоровые дети не социализируются, не учатся. Они лежат там вместе с больными. А причина — ни в коем случае не помещать в дома ребенка. Чтобы не портить статистику. Ну так это не реформа. Это имитация реформы с очень большими и непоправимыми последствиями».

Если за праздничным новогодним столом вам попадется «детский» чиновник, не вздумайте его спрашивать, как дела на работе. Опрокинув рюмку-две, он расскажет вам о таком, что кусок в горло не полезет. Об обугленных детских телах в хатах-«малинах», о том, как младенца пытались напоить водкой, о педофилах и заскорузлых тряпках. И противники реформы, и ее защитники приводят этих примеров во множестве.

«Некоторые службы по делам детей вообще не забирают детей, — рассказывает Юля, — И они умирают в семьях. Сколько уже прозвучало новостей в СМИ. В Винницкой области мать 60 дней морила голодом своего сына с инвалидностью, и в итоге он умер. Все село знало про это. Службы, староста села, обычные люди…. В Кировоградской области асоциальная мать оставила своих детей в возрасте 3 и 5 лет самих дома на несколько суток и пошла гулять. Слава Богу, спасли. В Николаеве недавно умерли двое детей от угарного газа. Мать неблагополучная. Пьяница. Ушла гулять на сутки. Дети погибли. Все истории были в поле зрения служб. В одном из районов Одессы нашли в морозильной камере тело младенца. Это был притон. Эти же люди не жили в лесу. Они жили среди людей. А если там собирались торчки и алкаши, значит, хотя бы раз в жизни туда вызывалась полиция. Соседи там были. И что? Детей никто не видел никогда?»

Вот так — в морозилку вместо детского дома.

Я, конечно, не могу утверждать, что мамаша понесла бы в детский дом, даже если бы такая возможность была. Топят в клозетах постоянно и бросают детей одних в квартирах.

Но все же…

А что же прокуратура, что же полиция? Как реагируют они на смерть детей?

«Сейчас генпрокурор дал поручение во все глаза смотреть за тем, спасают ли детей в громадах из беды, — говорит Юля, — И вот службы по делам детей сейчас в растяжке. С одной стороны — Минсоц, реформаторы, грантоеды, свое начальство. С другой — правоохранительные структуры, которых как огня боятся все. В такой рогатке службы не были никогда. Придется выбирать: или исполнять закон и спасать детей вопреки телефонным угрозам (от начальства), либо жить у следователей и в судах за неисполнение своих обязанностей и халатность.

Мы поговорили с Юлей и о зарплатах сотрудников детских учреждений. Давайте говорить откровенно. То, что сейчас происходит в стране, иначе как Великой депрессией не назовешь. И зарплаты в 8 тысяч гривен могут вызвать лишь нервный смех. Денег этих может хватить лишь на неделю нормального существования.

«Я недавно слушала восторженные комментарии разных чиновников после посещений частных учреждений для детей и семей, — зло говорит Юлия Никандрова. — Я сама знаю такие. Я там бывала. Там Швейцария. И настоящие человеческие условия. Так вот, чиновники в восторге. Они резко забыли про лозунг «всем детям нужна семья». Они в восторге, что есть такие условия. Так создайте человеческие условия в государственных учреждениях! Сделайте шикарные ремонты, купите мебель крутую, сделайте зарплаты 40+ тысяч гривен. В чем проблема? Привлекайте доноров в госучреждения. А нет. Зачем? Это работать надо. А частные учреждения сами справились. Вот двойные стандарты налицо. А тем временем сотрудники в муниципальных приютах получают зарплаты в 8 тысяч гривен и живут в условиях того, что привезут постоянные дарители. Это не работа. Это благотворительность. В нереально тяжелых условиях. Работать с детьми, которые пережили глубокие травмы, которых били, морили голодом, издевались, — это адский труд. И он должен хорошо оплачиваться. Как в Европе, на которую все так равняются».

Чтобы понять, как выживают работники детских учреждений, я и отправился в одно такое.

«МЫ НЕ ВЫГОНЯЕМ ДЕТЕЙ ЗА ВОРОТА»

Большой пустой аквариум. Я его помню. Раньше в нем величаво водили пышными хвостами гуппи, а из руин игрушечного замка высовывались мерцающие демпси. Фотографировали мы аквариум лет десять назад. Сейчас в нем пусто. На дне, возле декоративных амфор, лежат фильтр, нагреватель, компрессор.

— Как бомбить стали, парень, что ухаживал за аквариумом, уехал в Европу. А потом пришлось Игоря (Белякова, директора зоопарка, — Ред.) просить приехать и забрать рыбок, — вздыхает Татьяна Жадан, директор приюта, а теперь Центра социально-психологической реабилитации детей Одесского горсовета. Учреждение располагается на улице Героев Крут.

— Как живем в войну? — переспрашивает она. — А так и живем. Вот детская обувь всегда у порога: ночью вскочил, ноги в ботинки сунул — и побежал в убежище.

Убежище — в соседней школе. У порога стоит разнокалиберная детская обувь. Четко выстроенная. И сапожки, и кроссовки.

В центре гулко и пусто. Часть детей эвакуировалась с преподавателями в Европу, а часть сейчас на каком-то празднике.

Выходит, цокая когтями по полу, собака Моня. Она следует за нами, куда бы мы ни пошли. Потом садится у лестницы со строгим выражением морды. Ждет детей. Она вроде как суровый вожатый. Или швейцар. Вообще, тут уйма животных.

При входе нас встречает женщина-секретарь. Она за столиком, где под лампой спит рыжий котище. Я уже узнал у Жадан, что им обещали повысить зарплату после Нового года. Гривен на двести. Или на пятьдесят.

Спрашиваю секретаря:

— Вам, говорят, зарплату повысят?

Она радостно и недоверчиво улыбается.

А мне становится стыдно. И раскаленным железом мучит один вопрос: как тем, кто таким образом «поднимает» зарплаты, не сгореть со стыда? По полмиллиона назначают себе чиновники! А как прожить на семь тысяч?

— Я нашего дворника спрашиваю: «Лиль, как ты живешь?», — рассказывает Татьяна. — Она на меня смотрит, слезы текут, говорит: «Не спрашивайте, Татьяна Александровна». А не спрашиваю, я стараюсь ей помочь.

Голос Татьяны срывается. Она старается, чтобы журналисты не заметили ее слез.

— Я реально стараюсь помочь, чем могу. У меня секретарь получает самую низкую зарплату, пятый разряд. Пятый разряд — это… У меня дворник больший разряд имеет, чем секретарь-деловод.

Когда слышишь о зарплатах чиновников, выть хочется не из зависти, а от боли. Просто от боли.

Татьяна Жадан — единственная, кто безбоязненно пустила меня к себе. Я ее давно знаю. И много писал, и спуску не давал. Ругал и хвалил.

Чего у нее не отнять — опытная, я бы сказал, прожженная директриса. И я ей благодарен за то, что она выстояла в девяностые и нулевые. А это было практически невозможно.

И мне самому приходилось ночью сюда беспризорников привозить.

— Меня тогда Боделан (экс-мэр Одессы Руслан Боделан, — Ред.) вызвал и говорит: «Татьяна, ты знаешь, что такое приют?» Ну, где-то как-то я понимала, что такое приют. Он говорит: «Иди и сделай». Ну, я пошла и сделала. Потому что дети тогда вышли на улицу…

Тогда на маленьком синем автобусе она ездила по городу, собирала беспризорников.

— Я говорила детям: давайте пойдем, хотя бы ноги приведете в порядок, помоетесь, отъедитесь. И многих уговорила.

Много спасенных детей на ее веку. И они ее не забывают. У Татьяны — кучи альбомов с фотографиями, где она с Людмилой Кучмой, с Виктором Ющенко. Я, перебирая фото, спрашиваю ее: кто лучший мэр был?

— Гурвиц, — уверенно говорит она. — Вспоминаю 1990-е годы. Я приходила домой, а там кушать нечего было. Три месяца не было зарплаты. Тогда говорили: нам самолетом Гурвиц везет наличку в Одессу. Я думаю, так оно и было. Нам после этих слухов всегда зарплату давали.

А еще в те годы ее вызывали в морг на опознание тел «болтушечников». Тех, кто убежал из интерната. Тех, кто бродил по улицам, ночевал в подвалах. А их было ох как много, «клеедышек» и «болтушечников»… «Болтушка» — это самая дешевая самодельная наркосмесь, обычно в виде мутного жидкого раствора. Ее делают из подручной «химии», перед употреблением взбалтывают — отсюда и название.

Поговорили с Татьяной и о реформе. О ликвидации детдомов:

— Нас собирали и рассказывали о некой трансформации, о какой-то реорганизации, что что-то должно поменяться. Мы будем не вот в таком формате работать, как сейчас, и называться будем тоже как-то по-другому. И дети у нас как-то вдруг будут с семьями. Я ничего не поняла. Я тогда спросила: а вообще зачем это делать? Зачем переименовывать? Имея всю структуру в городе — четкую, которая работает уже много лет, как часы, — зачем ее разрушать? Второй вопрос. Если идет трансформация, вот я про свой Центр думала. Мы финансируемся субвенцией, то есть из областного бюджета. Если мы уходим в эту трансформацию — мы теряем субвенции? А городу это интересно? Нет. Если вы теряете субвенции, государство перестает давать деньги — значит, забота о нас валится на плечи муниципалитета.

Пока вся детвора развлекается в городе, одинокий мальчишка режется в какую-то компьютерную стрелялку. Еще двое спят у себя в кроватях. Мы тихонечко проходим мимо них, чтобы не мешать и не разбудить. С Татьяной говорим о патронатных семьях, которые должны прийти на смену домам ребенка.

— Была такая начальник службы по делам детей Катя Высоцкая, очень опытная, грамотная. Она мне прислала как-то людей для приемной семьи. И когда я увидела, как они общаются и как смотрят на детей, я их выгнала. Причем выгнала оскорбительно. Взашей! Когда они стали смотреть детям зубы, извините…

Татьяна до сих пор вскипает, когда это вспоминает.

- Дети должны жить в семьях. Не должно быть, действительно, детских учреждений. Но если нет другой альтернативы на сегодня, то пусть лучше они здесь шесть раз покушают. Кухня работает без перерыва. Если блекаут — у нас все обеспечено. Есть генератор, есть бензин, все есть. Нам в свое время подарили две Tesla-зарядки. Одно устройство стоит на складе продуктов, второе — здесь, в щитовой. И солнечные батареи поставили на крышу. То есть блекаута бояться нечего. Дети будут накормлены, дети будут при свете. Кухня у меня работает четко. Мы приготовили запас долгосрочных продуктов, которые можно использовать, когда вдруг все отключилось и вообще ничего не будет работать. У меня есть продукты, которыми я могу две недели спокойно кормить всех детей.

Татьяна наблюдала жизнь в детских заведениях в других странах.

— Я ездила в Германию, во Франции я была. И там есть приюты. Немножко другая структура внутри, не так, как у нас. Но у них совсем другой менталитет, у них совсем по-другому к этому относятся. Я присутствовала при одном конфликте, когда мальчик позволил себе прийти из дискотеки — у них свободный выход, кстати, в отличие от нас. Был накуренный и на каких-то «колесах». И его в ту же минуту выгнали. Я, как наседка, говорю: «Как это? Почему на улицу?» А мне сказали: «Не переживайте. Он не принял наше — то, что мы ему даем для развития. Он подвел нас, нарушил все правила, поэтому он идет на улицу. Пусть он там это и берет». Здесь этого не будет. Мы не выгоняем детей за ворота. А там — выгоняют.

КТО ЗА РЕФОРМУ?

Я уже писал о том, что я послал журналистские запросы в областную военную администрацию и в детдома. Но директора детских домов мрачно молчали. Военная администрация пыталась склеить внятные ответы и взяла тайм-аут. Создавалось впечатление, что никто не знает, что будет с детскими учреждениями с 1 января.

И тогда мне посоветовали: «Обратись к Дарье Касьяновой. Она за реформу обеими руками».

И надо сказать, что это не какой-то балбес-менеджер, который никогда не был в квартире алкоголиков с брошенными детьми и имеет смутное представление о детских домах. Нет! Дарья руководила проектом «Сиротству — нет!», в рамках которого впервые в Украине были открыты государственные базы данных детей, готовых к усыновлению. Благодаря проекту 8 тысяч (!) детей нашли новых родителей или были устроены в приемные семьи.

Честно говоря, я в шоке от этой цифры. Она вызывает и уважение, и тревогу. Как я уже говорил, приемные семьи тоже бывают разными.

С началом полномасштабной войны Дарья занималась эвакуацией детских домов и семей, организовала «Украинскую сеть за права ребенка». Сейчас она программный директор международного благотворительного фонда «SOS Детские городки Украина». Она частый гость в медиа и говорит о том, что сейчас все ресурсы стараются направлять на поддержку семейных форм воспитания.

Получается так: государство тратит огромные средства на содержание детских домов или интернатов (под разными благопристойными названиями), а эти деньги могли бы пойти на поддержку, собственно, биологических и многодетных семей.

Я решил поговорить с Дарьей и попытаться выяснить, что будет с детьми и персоналом детских домов в Одессе с 1 января. Возможно, она знает?

Дарья Касьянова, программный директор международного благотворительного фонда «SOS Детские городки Украина»:

«Я думаю, что ответ на ваш вопрос — ничего не будет, ничего не изменится. Потому что стратегия, которая принята, и вообще реформа деинституализации — это не про искусственные изменения, не про вывески. Министр здравоохранения говорил, что в бюджете на следующий год предусмотрены средства на детей, которые по социальным показателям устроены в дома ребенка: 34 тысячи гривен в месяц на одного ребёнка. Это, по сути, немалые деньги».

Ага! Значит не закроют! Или закроют?

«У нас бывают такие ситуации: приезжаем — у мамы нет отопления, нет света, она не может позволить себе купить «экофло», но мама нормальная — она не пьет, она заботится о своих детях, — продолжает Дарья, — А в доме холодно, есть ребенок, условно, шести лет и ребенок двух лет. Двухлетнего ребенка изымают или просят маму написать заявление в дом ребенка, чтобы он там не замерз. А шестилетнего ребенка оставляют вместе с мамой. А ведь можно просто приехать, купить им дрова или передать «экофло» — и ребенок будет в собственной семье!

Или такой случай: отец погиб, у мамы ребенок, и мама решила идти на фронт. Родственников нет, они остались на оккупированных территориях. И сначала она искала дом ребенка — потому что так решила.

Потом ей предложили устроить ребенка к патронатным воспитателям на шесть месяцев, и при этом он будет с ней в постоянном контакте: ей будут звонить, она сможет приезжать, видеться. И через шесть месяцев мама вернулась и забрала ребенка».

У Дарьи и её организации был опыт участия в закрытии детского дома в Днепропетровской области. Этот процесс был не быстрым — он длился почти два с половиной года. Сначала открыли центр поддержки семьи и детей. И лишь 30% штата детского дома согласились работать в новых условиях.

«И на самом деле это нормально, — говорит Дарья. — Нас пугают любые изменения, потому что мы привыкли жить в своём болоте — а это очень комфортно. И из зоны комфорта никому не хочется выходить».

Но нормально ли это для детей, спрашиваю я ее.

«Бывают случаи, когда действительно ночью полиция едет в рейд, видит притон и изымает ребенка, — отвечает Дарья. — Как правило, такого ребенка сначала доставляют в больницу, где проводят определенную диагностику, а уже потом принимают решение. Если действительно нет патронатных семей, ребенка можно временно устроить в интернатное учреждение — и это может быть небольшое заведение, как в Германии и других странах: там тоже есть учреждения, но на 5 детей, на 10 детей, а не на 150. И соответственно, дальше, после того как ребенок в безопасности и мы понимаем состояние его здоровья, социальные работники принимают решение, что мы можем предложить этому ребенку. Если родителей лишат родительских прав, его можно устроить, скажем, в патронат. Или он может попасть в приемную семью, а позже — на усыновление».

Но что же будет с начала 2026 года? Я подумал трезво. Команда потужных менеджеров вновь поменяет вывески? Как у Стругацких, когда деревни Мертвожорки, Висельники, Ограбиловки по августейшему указу переименовали в Желанные, Благодатные и Ангельские.

То есть сменят вывеску на более европейскую? Детский дом — на паллиативный центр помощи? И вся недолга. Получи вкусняшку в виде грантов и европейского одобрямса.

Если честно, я не вижу сейчас в Украине ресурсов — ни человеческих, ни материальных, — чтобы провести реформу, начатую в более-менее мирное время. И то, что будет, скорее, похоже на высаживание цветов в клумбах в осажденном орками городе. Ненужное действо. Не стоит забывать, что пока действует мораторий на прием детей в детские дома, может, кто-то сейчас сует младенца в морозилку.

Когда я уже заканчивал текст, пришел ответ от военной администрации.

Они все же настроены «посадить цветы в клумбы», то есть устроить детей в приемные семьи. Документ подробно описывает желаемую модель, но вопросы безопасности детей, контроля приемных семей и реальных возможностей местного бюджета в условиях войны остаются в зоне деклараций, а не четких обязательств.

Говорят, что у врачей есть свои маленькие кладбища. На которых покоятся неспасенные пациенты. Не хотелось бы появление таких личных кладбищ у чиновников.

Автор — Дмитрий Жогов, специальный корреспондент «Думской», фото Валентины Бакаевой