Валерий Брежницкий во время противостояний с силовиками на Майдане лишился глаза, потерял работу, поверил в Бога и нашёл любовь. Его вывезли в Польшу на лечение, там ему предлагали остаться, но он вернулся в Украину, чтобы и дальше делать то, что считает правильным
20 января на Грушевского меня из дробовика подстрелили. Приподнял голову, успел увидеть стрелявшего. Он находился примерно в десяти метрах от меня. Как потом оказалось, стрелял утяжелёнными травматическими патронами двенадцатого калибра. Их, кстати, запрещено использовать. Мне повезло, что пуля в череп попала. Если бы в глаз — убило бы на месте. Сначала подумал, что он мне в бровь попал. Пол-лица онемело, ничего не чувствовал. Меня отнесли в машину скорой помощи. Что глаза нет, понял, когда врач посмотрел и сказал: «Срочно в реанимацию». Повезли в Октябрьскую больницу. Через пятнадцать минут туда людей начали штабелями свозить. У всех были ранения либо в левый глаз, либо в голову. С правым только один человек был. Затем мне позвонили и сказали, что сейчас мусора приедут, будут людей забирать. Друзья меня быстро вывезли. Если бы не они, меня бы так и не нашли. Позже я узнал, что всех раненых, которые остались в больнице, силовики в автозаки закинули и увезли. Многих из них не нашли до сих пор.
В январе, почти сразу после больницы, меня вывезли во Львов, чтобы от ареста спасти. Это было похоже на какое-то кино. Везде посты с собаками. Мусора людей вынимают из автобуса, пакуют тех, кто засветился на Майдане. Я ехал на заднем сиденье с перебинтованной головой, сам глаз закапывал, спасибо врачам из больницы — они все медикаменты дали. А во Львове меня отец Роман, священник из грекокатолической церкви, встретил и спрятал у себя в монастыре.
В Бога я поверил в монастыре. Разговаривал с отцом Романом о многом. Меня всю жизнь мучил вопрос: что такое любовь? Священник мне сказал очень простую, но правильную вещь: любовь — это милосердие. А потом я из монастыря сбежал на Майдан.
В марте я был в ОДЕССЕ. То, что любовь — это милосердие, окончательно понял в Одессе, когда стоял перед каким-то заводилой сепаратистов. До знакомства с отцом Романом я бы просто дал ему в голову. Для меня это враг, предатель родины, в военное время таких расстреливали. Раньше я считал это правильным. Сейчас по-другому — надо разговаривать с человеком, объяснять ему какие-то вещи. С ним мы просидели полночи в кафе. Просто разговаривали. После этого он и ещё как минимум восемь человек сняли с себя георгиевские ленточки и ушли по домам.
Позже меня возили в Польшу на лечение
Предлагали остаться — отказался. Зовут до сих пор, но я не поеду. Даже если моя любимая жена скажет — а она хочет уехать в Польшу — я, скорее всего, останусь здесь. Страна потому рушится, что многие думают, что здесь всё наладится без них, и эмигрируют. А это не так, без нас здесь хорошо не станет.