Виктор Шендерович — о России и россиянах: «Мы здесь все крепостные»

Специальный корреспондент «Думской» Дмитрий Жогов взял интервью у российского журналиста, литератора, драматурга и общественного деятеля Виктора Шендеровича.

Первый иск в суд всегда захватывает журналиста врасплох. Он геройски хвастает перед коллегами в курилке: «И что они мне могут предъявить? Ха! Он же бандит! У меня все доказательства! За мной люди! Его же милиция так и назвала: «Бандит». Я в репортаже только повторил!».  

«Да-Да!» — поддакивают коллеги, но перекур заканчивается, и они ускакивают, оставив меня с тающим облачком сизого дыма и невеселыми мыслями, что мой истец — мусорный король Игорь Марков, чей нос уехал набок. Я так и слышу хруст костяшек на разминаемых кистях и мычание: «Как я хочу защитить свою честь и достоинство!».

В своей программе я процитировал слова главы пресс-службы МВД о том, что он, Марков, бандит из 1990-х, и многое чего еще. Именно он избил в кровь, до инвалидности, под облсоветом «свободовцев».  

И вот мне предстояло сесть на скамью подсудимых. И ответствовать. Было неуютно. Представляя мощь Маркова, нашу судебную систему, я с удивлением подумывал, как меня до сих пор безо всякого судебного разбирательства не закинули в СИЗО.

Становилось совсем паскудно… Партия «Родина» трепала красными стягами на многотысячных митингах. Георгий Кваснюк через раз поминал меня с телеэкранов, а суд в Овидиопольском районе был все ближе и ближе. И хоть я осознавал свою правоту, что-то мне подсказывало, что меня показательно засудят.

И тут перед самым судом мне попадается меленькая коричневая книжка. На обложке – летучая мышка, держащая в цепких лапках чаши правосудия. Виктор Шендерович «Случай с йеху и другие истории нашего зоопарка. Мои встречи с правосудием».

Я открыл ее и… Предсудебный озноб прошел. Я улыбался. Я хохотал и прыскал.

«Задача любого комментария, включая сатирический, – анализ, но что тут было анализировать? Такой запах, что все ясно и без анализа».

На Шендеровича тогда подал в суд московский аналог нашего «мусорного короля», депутат Абельцев, который предлагал скармливать противников Путина бешеным собакам. Виктор назвал его «животным» и «йеху». И пришлось в суде доказывать, что тот – скотина, не достойная звания человека из стада йеху! Читайте Свифта!

И Виктор победил. А словосочетание «животное Абельцев» надолго укоренилось за депутатом. Шендерович поминутно расписал весь процесс. Все свои остроумные ответы! Передо мной лежали сокровища!

Адвокатам и суровому судье я отвечал цитатами из книги (простите за плагиат, Виктор Анатольевич). И я выиграл. Вернее, суд вынес такое решение, что оно было непонятно абсолютно никому, в том числе и самому судье.

И вот прошло почти десять лет…

Я захожу в кованую калитку гостиницы. И сразу узнаю Шендеровича. Он сидит за столиком в пустом кафе и что-то печатает на ноутбуке. Перед ним тарелка с бананами порезанными или еще чем-то. Я понимаю, что здесь он от-ды-ха-ет. Невозможно тут, в Одессе, появиться человеку в черном и сказать суконное: «Пройдемте!». Не могут оскорбить. Не могут уж тем паче натравить собаку. Я надулся от гордости. И к столику почти подлетел. Шендерович с легким сожалением отодвинул ноутбук. Он говорит, что времени не так уж много. Я вытаскиваю книжку. В результате мы проговорили полтора часа! Больше, чем тот же Шендерович с Гордоном!

Спеша, расписывая, слушая и заново отматывая записи, я громко фыркал, а кое-где заливисто смеялся и готовил этот материал. А где-то ужасался, что еще недавно и мы так жили. Так боялись! И еще можем так начать жить! Снова.

В России сейчас массовые столкновения демонстрантов с полицией. Тысячи людей арестованы. Был арестован и Виктор Шендерович. Это произошло уже после нашей беседы, буквально через несколько дней. К счастью, его выпустили, не бросили в каменный мешок, как украинца Сенцова. Но он по-прежнему ходит буквально по лезвию ножа. Смелый человек и большой друг Украины.

КАК КАРПОВ КАСПАРОВУ ПЕРЕДАЧКИ НОСИЛ

«Думская». Продолжение книги не думаете писать? Вас же периодически влекут в узилище… Я видел фото, как на каком-то митинге маленький Шендерович с плакатом в руках, которого тащат дюжие блюстители…

Виктор Шендерович. Влекут иногда. Но на скамье подсудимых я после этого не сидел. Пару раз давал объяснения в прокуратуре. Это ведь жанр, который характеризует время. Я предполагал работать журналистом. Но работа журналистом в несвободной стране регулярно приводит тебя в прокуратуру, на скамью подсудимых, в автозак.

Д. А как там внутри? Я ни разу не был.

В.Ш. Рекомендую! Последний раз я выходил в одиночный пикет не как журналист. Я мог быть мелиоратором, это не имеет никакого значения. Когда в автозаке собираются люди с исключительно высшим образованием и с ИМЕНАМИ. Илья Азар, Павел Коныгин, Виктория Ивлева….

Он с улыбкой называет имена других журналистов, но я понимаю, что мне они ничего не говорят. Наверное, и хлестко пишущие про Россию, но они в другой стране, со своими, другими проблемами. Кое-кто из них вообще пособник оккупантов, враг Украины.

А с другой стороны, перехватывает дыхание, когда сын Галича приносит воду внуку Стругацкого в РОВД, когда толпа людей в Москве, не в Киеве, орет: «Путин хуйло!». Понимаешь, что надежда есть. Пускай и робкая…   

В.Ш. У нас Анатолий Карпов приносил передачки Гарри Каспарову в 2006 году (Карпов и Каспаров — выдающиеся шахматисты, много лет оспаривали друг у друга звание чемпиона мира, Каспартов еще и крупный российский оппозиционер, — Ред.). Я в автозаке сидел с профессорами, и даже в соседнем со мной сидел академик Васильев. Математик. Мировая величина. Это просто характеристика страны.

Элита страны — Рамзан Кадыров, а маргиналы — профессора и академики, они в автозаке. В Государственной думе у нас несколько убийц сидит. В сенате. Причем это не метафора.

«МЫ ТОЖЕ КРЕПОСТНЫЕ»

Тебя схватят, повлекут, может, «по высочайшему приказу» не трогая, не отпуская затрещины, не молотя дубинкою, а там, в смрадном зарешеченном закутке, будут другие «сидельцы», такие же высоколобые — седобородые ученые, писатели, артисты… И вместе даже весело будет. И полицейские, отбирая показания, будут подсовывать листок под автограф, а дальше — на волю. Там вроде как безопасно, но на ум приходит убийство Немцова… Уж сколько их упало в эту бездну…

И тогда находит страх. Страшно было нашим, дежурившим на баррикадах Майдана? Страшно. Могли подстрелить. А мог человек и пропасть неизвестно куда. Будто тьма выползла из переулка – хвать и нету. И им страшно. И нам было страшно.

В.Ш. Тут ведь истина конкретна. Никому не нравится физическое насилие. И недавно в одном из эфиров «Эха Москвы», когда речь зашла о крепостном сознании, меня довольно ядовито спросила ведущая: «Мы тоже крепостные?». Я потом сказал: да, тоже. Потому что когда я иду на пикет, я иду, готовя себя, учитывая возможные последствия. Готовя себя к порке, как крепостной. Мне можно заломать руку. Можно удушить. Можно еще как-то наказать. Я отдаю себе в этом отчет. Я преодолеваю это. Мы сравнивали это с американскими ощущениями. Американцы, они могут быть кем угодно: умными, глупыми, но только не крепостными. Я в Америке крепостных не наблюдал. Самый последний бомж, разнорабочий, не читавший ни одной книги, он очень удивится, узнав, что ему нельзя выйти на улицу и что-то сказать!

И в этом смысле американский бомж — свободный человек, а я, выходящий с двумя высшими образованиями на законный пикет с паспортом, предупредивший жену, готовый, что проведу время в автозаке в отделении полиции, — внутри меня крепостной!

«В ПРЯМОМ ВЫЛИЗЫВАНИИ ЕСТЬ КАКОЙ-ТО ДАЖЕ СТОИЦИЗМ»

Враг в каждом телевизоре. С голым торсом. Подкачан. С глазами воблы. Как в «Премудром пескаре», соглядатаи-раки стоят неподвижно, вытаращив костяные глаза. Только усы по течению колышутся.

В.Ш. Я не терминатор, который потом из металлической лужицы соберется, и не идиот. Я понимаю, С КЕМ мы имеем дело. Я боюсь. Что с этим делать? «Трусами нас делает раздумье!» — говорил один принц. Иногда хочется спрятаться, хочется сделать вид, что тебя нет. Промолчать. Опустить глаза. С этим надо работать. Я не верю людям, которые не боятся. Это идиотизм. Но в каком-то смысле уже назвался груздем. В каком-то смысле биография делает тебя заложником на оставшееся время жизни. Мое молчание уже что-то означает.

Цена трусости дорожает, когда ты публичная фигура. Я цитирую Монтеня: «Нас мучают не вещи, а свои представления о них». Мое представление о себе…. Ну все-таки я себя не на помойке нашел. И ты понимаешь, что надо быть последовательным либо надо перешивать себе лицо, брать чужое имя и как-то доживать, чтобы ОНИ не видели и не знали, где ты. Либо дрейфовать в их сторону и находить какие-то прелести в путинском режиме. Переходить на более мягкие позиции. Как часть нашей либеральной интеллигенции. С другой стороны, у нас не Северная Корея, не надо непременно клясться в любви, главное, «да» и «нет» не говорить. Черным черное не называть. Но меня от этого тошнит. И это существование мне кажется более позорным, чем прямое вылизывание. В прямом вылизывании есть стоицизм какой-то. Человек говорит: «Да, я лижу ему жопу! А кто не лижет? Такое время». Ну что же. Ну надо. И есть люди, которые со всем открытым мужеством говорят: «Да, мы это делаем!». Есть дурачки, которые это делают искренне, либо люди, которые говорят: «Таковы правила игры». И с этого лизка начинается день.

Ни то, ни другое мне не подходит по моей природе. Поэтому приходится преодолевать.

Д. Было такое, что чувствовали кожей опасность? Так, что вечером надо было стопарик коньяку, чтобы расслабиться?

В.Ш. К сожалению, видимо, не пью. И если бы я пил, я бы давно спился с этой биографией. Я каким-то другим образом снимаю стресс. Есть джаз. Есть футбол.

А угрозы… Это было в 2014-м году и связано с моей позицией по Крыму и Донбассу. Когда была такая фашистская эйфория. Несколько месяцев было совсем поганых. Уже лексика была фашистской. Нас называли национал-предателями, то есть была сделана прямая отмашка на то, что если кто-то сделает с нами что-то плохое, то он послужит России. Целую неделю твердили «национал-предатели» с экранов. Потом, видимо, кто-то рассказал им, что это фашистский термин. И они немного сдали назад. И я эти месяца полтора прожил на полулегальном положении, потому что мы узнали о вполне реальных угрозах физического насилия.  

И вот ты меняешь явки. Назначаешь встречу, потом ее меняешь, переносишь время, переносишь место. Не возвращаешься одной и той же улицей.

Были пару секунд «хороших» в этом смысле. Пуганая ворона и куста боится. Когда тебе навстречу идет человек… А ты любого идущего навстречу оценивающе оглядываешь: ОН или не ОН?.. В общем, это утомляет (нервно смеется). Это даже не то, что страшно, это очень утомительно!

Беседовал Дмитрий Жогов