Хроники Освобождения: война глазами ребенка. Часть первая

10 апреля 2014-го года Одесса будет отмечать 70-летие своего избавления от румынско-немецких оккупантов. К этой дате мы запускаем специальный проект «Хроники Освобождения», посвященный истории нашего Города в годы войны. И откроют его… детские воспоминания. Кандидату исторических наук и преподавателю Нархоза Надежде Степановне Назаровой скоро исполнится 77. Ей довелось пережить и войну, и послевоенные годы, и распад Союза. Одесситка решила передать «Думской» свои автобиографические записи, которые мы и публикуем. Итак, часть первая — начало Великой Войны. Слово автору.

Мои воспоминания о довоенном детстве носят фрагментарный характер. И неудивительно, ведь к началу войны мне было пять с половиной лет. Жили мы в восьмом номере Театрального переулка (сегодня — Чайковского, — Ред.), напротив широкой чугунной лестницы, которая ведет к театральному скверу. Помню, как воровали маргаритки с клумбы у Оперного — они были высажены в форме огромной арфы, — а потом понарошку варили из них супчики в игрушечных кастрюльках. Дальше этого сквера ходить нам не разрешали, но иногда под предводительством старших мы прорывались на Приморский бульвар к памятнику Пушкину и вволю плескались в огромных чашах с водой.

Но главное времяпровождение наше было на заднем дворе. Сейчас в этом доме уже нет маленького флигелька, который состоял из полуподвала и бельэтажа и который разделял двор на две половины. На заднем дворе был склад декораций Оперы. Это сейчас в основном все рисуется на ткани, легко поднимается и убирается, а до войны и дворцы, и леса рисовали на огромных фанерных декорациях. И каждый день, в зависимости от очередного представления, машины привозили одни декорации и забирали другие. Среди всего этого сказочного мира мы и играли. Главным и моим любимым объектом был огромный лебедь, сделанный, видимо, из папье-маше. Я говорю «огромный», потому что, хотя он и был, наверное, не больше метра, но мне, пятилетней, взобраться на него было нелегко. Обычно на спину этого лебедя сажалось сразу несколько детей, и мы оправлялись в далекое плаванье.

В первые дни войны я, помню, очень просила маму вылить весь керосин в дворовой туалет. Дело в том, что по радиоточке (это такая большая черная тарелка) передавали о зажигательных бомбах, которые использовали немцы. И в моем детском сознании все это - война, зажигательные бомбы, керосин – соединилось. А поскольку летом все готовили на примусе, то в доме, естественно, стояла канистра с этой жидкостью.

Самое страшное произошло в конце июля 1941 года. Война уже шла, мужчин мобилизовали, но нас и Одессу конкретно еще не задело. Был теплый воскресный вечер. Много людей вышли погулять на бульвар. Мама с тетей сидели на лавочке возле нашей полуподвальной «дворницкой» (об этом флигельке я уже говорила). Я с младшей сестрой играли тут же. Рева самолета и шелеста падающей бомбы я не помню, а взрослые потом не могли объяснить, как они в считанные секунды успели схватить нас на руки, сбежать несколько ступенек вниз и прислониться к стене. Но их реакция спасла нам жизнь…

Хорошо помню кромешную тьму и пролетающие мимо нас молнии. Я потом уже узнала, что это были не молнии, а раскаленные осколки. Бомба упала на заднем дворе. С полки на взрослых упали медицинские банки — им немного посекло спины (нас, детей, они прикрывали собой).

Когда мы вышли во двор, там была сплошная серая мгла. Только что светило солнце, и вдруг какая-то неестественная мгла, совсем непохоже на обычные сумерки. Потом (уже взрослой) поняла: в результате взрыва образовалось облако пыли, которое закрыло небо, и замкнутое пространство двора, словно в колодце, не давала ему рассеяться.

В этот страшный вечер бомба попала не только в наш двор. Немецкий летчик прошелся после бомбежки на бреющем полете по бульвару и из пулемета безжалостно выкосил гуляющих. Оттуда он свернул к Малому переулку (теперь пер. Некрасова, — Ред.) и сбросил еще одну бомбу. В нашем доме тогда в числе погибших был молодой мужчина, отец нескольких детей, которого после мобилизации почему-то отпустили домой. Женщины во дворе поговаривали: наших мужиков взяли, а этот вернулся. Вот уже поистине судьба, от нее не убежишь.

Люди гибли не только от обстрелов в городе. Погибали нередко и те, кто отплывал на теплоходах в эвакуацию, надеясь на спасение. Один из самых больших лайнеров того времени с несколькими тысячами пассажиров на борту погиб чуть ли не на глазах у провожающих, на траверзе Большого Фонтана (возможно, речь идет о теплоходе «Ленин», который затонул у мыса Сарыч в Крыму, Ред.).

В наш дом еще два раза попадали бомбы. А все потому, что мы находились, по сути, в треугольнике: Оперный театр, обком и гостиница «Лондонская», где был какой-то штаб.

Оперный театр был одним из главных объектов бомбардировок. Но он чудом сохранился. Старые одесситы, наверное, помнят, что до войны Театральная была намного меньше. На месте двух скверов (где сейчас «Моцарт» и доски Героев, — Ред.) стояли дома. Их уничтожили бомбами (в 1944-м, уже после Освобождения, — Ред.).

После очередной бомбежки наша квартира оказалась полуразрушенной. И мы с мамой отправились в село под названием Большая Фомина Балка (километров 15 от Одессы), где жили папины родственники. Мама взвалила на себя мешок с нашими вещами, ручную швейную машинку «Зингер» (единственная ценная вещь в семье), взяла за руку младшую сестренку, которой еще не было и четырех лет, и мы двинулись в путь. Сначала с трудом дошли до Пересыпи к остановке двадцатого трамвая, что идет к Хаджибеевскому лиману. Поездка на трамвае несколько раз прерывалась бомбежками. Все выскакивали из вагона, пытаясь как-то укрыться в придорожных кустах. В основном это были женщины с детьми. Помню, как мама пыталась прикрыть нас собой, прижимая к пыльной земле. Но это нам страшно не нравилось, потому что каждый раз приходилось стирать пыль с лица.

А после поездки на трамвае предстояло еще километров восемь идти мешком. К ночи мы, наконец, добрались в село. В эти дни начиналось то, что потом назовут героической обороной Одессы…

Продолжение следует