«Империя претендует на все вокруг, пока существует»: «иноагент» и документалист о войне, Одессе и русской рулетке (интервью)

Свадебный рис на мостовой еще не успели склевать голуби, а воздух уже разрывает тоскливый марш военного оркестра: во Львове снова прощаются с героем. Именно в этом бесконечном круговороте жизни и смерти Виталий Манский нашел сюжет для своего нового фильма «Подлетный час». Наша встреча с режиссером состоялась в Одессе — символично напротив дома, где жила его мама, которая так и не дождалась этой премьеры. О войне, ставшей бытом, и о кино, которое приблизило войну для понимания европейского зрителя, — в нашем интервью.

Полтора года он снимал в родном Львове картину о реальности, которая измеряется временем подлета вражеских ракет. Сегодня именно это «подлетное время» стало пространством жизни для каждого украинца. В фокусе документалиста — военный оркестр Академии сухопутных войск, играющий на похоронах, работники кладбища, обычные жители, школьники и экскурсоводы, живущие в новой реальности.

Виталий Манский никогда не злоупотребляет таким приемом, как закадровый голос, рассказывая реальные истории средствами кинематографа. Но прямая речь документалиста всегда интересна и красочна.

«Думская». Виталий Всеволодович, хотелось бы, чтобы вы рассказали о том, как появилась идея этого фильма, как его воспринимали за рубежом и какова судьба героев теперь.

Виталий Манский. Собственно говоря, я снимал с начала полномасштабной войны фильм «Восточный фронт» с Евгением Титаренко, и, естественно, ездил в Украину. И специально так выстраивал свой маршрут, чтобы на пару дней задерживаться во Львове, своем родном городе, для собственного утешения, собственного ностальгического такого проникновения. Конечно, город меня зацепил, открылся для меня с неожиданной стороны, и это не оставляло во время работы над другим фильмом. Возникло ощущение, что надо сделать об этом картину, разобраться через съемки фильма.

Тогда я стал смотреть на город сквозь призму гипотетической будущей картины. Именно тогда в поле моего зрения попали музыканты, которых я встречал каждый день. Менялись лица людей и на улицах, что естественно, и на прощаниях с погибшими воинами, что тоже, в общем, понятно. Единственной неизменной доминантой были лица музыкантов, они как-то засели в моем сознании. Вернувшись в Ригу, я о них думал, потом попросил наших украинских партнеров выяснить, что это за оркестр, к кому он приписан, потом получить разрешение на съемку.

Я приступил к съемкам, понимая, что это будет картина, где драматургией будет время. Время, меняющееся в циклах вот этого единого круговорота «мирной» военной жизни.  

Что касается восприятия картины на Западе или, скажем так, за пределами Украины, с этим все более или менее понятно, ведь люди, даже если они приходят на фестивали, осознанно выбирают фильм для просмотра. «Подлетное время» много путешествовало по фестивалям и продолжает свое путешествие.

Давайте понимать: на фестивале параллельно во многих залах (иногда до десятка) идут разные картины. И зритель выбирает, он смотрит каталог, читает аннотацию, учитывает хронометраж фильма (три часа – это существенно). Он принимает решение, пойдет на эту картину, или не пойдет. Люди, которые идут на конкретный фильм, либо мотивированы уже, либо идут, чтобы для себя что-то дополнительно понять, почувствовать, узнать. Поэтому аудитория в каком-то смысле подготовленная, и принимала картину всегда позитивно.

Есть особенность восприятия этого фильма в Европе. Заключается она в том, что (это я сейчас почти цитирую многих зрителей в разных странах) европейцы увидели эту войну рядом с собой. Они говорят: «Мы впервые увидели войну не в экстерьерах постсоветской Восточной Украины, несколько удаленной от нашего архитектурного пейзажа, а рядом с собой. Эти улицы как будто перетекают в те, на которых мы живем, работаем, учимся». Я не за то, чтобы фильмы выполняли какие-то утилитарные роли, тем не менее, в этом смысле «Подлетное время» достигло очень важной цели, приблизило войну для понимания европейского зрителя, европейского сообщества et cetera.

В азиатских странах, где показывалась картина, порой встречались зрители, я бы позволил себе выразиться, «с мороза», ну совсем не владеющие вопросом, и возникали иной раз коллизии. Вот в Японии мужчина, пришедший на показ, отсмотревший всю картину полностью, сказал: «Ну да, мы, конечно, сочувствуем Украине, но ведь россия тоже имеет право на Украину, Украина же часть россии». Вот с этим тоже проходилось встречаться, вот с такими стереотипными представлениями о положении вещей, ну и, конечно, объяснять, who is who.

Что же касается судьбы героев фильма, она столь драматична, что, может быть, другой режиссер бы задумался о продолжении картины с более углубленным фокусом на музыкантов.

За неделю до мировой премьеры, это было в конце февраля 2025 года, был опубликован указ о расформировании оркестра и отправке музыкантов на фронт. Более того, музыканты младше 35 лет были отправлены на передовую и уже заряжены на участие в штурмах. Но Академия сухопутных войск забила в колокола, и их все-таки с фронта отозвали. Насколько я понимаю, оркестр по сей день расформирован, но по факту выполняет свои прямые обязанности. Каждый день, а то и два раза в день (я буквально неделю назад был во Львове) музыканты сопровождают бойцов в последний путь.     

«Д». Смогли ли вы привыкнуть к тому, что каждый день на территории Украины сродни лотерее, что заранее известное время подлета может означать конец жизни?

В.М. В каком-то смысле фильм и об этом. Люди не принимают это, это принять невозможно, но сживаются с этим, и война становится частью той самой повседневности. Особенно когда мы говорим о Львове, одном из самых удаленных от линии фронта городов, куда многие, в том числе и военнослужащие, едут, когда получают отпуск, для того, чтобы встретиться со своими близкими, которые, например, уехали в Европу и приезжают туда. Это все тоже придает городу особую энергию.

У меня лично уже есть опыт потерь во Львове. Широко освещалась история, когда мать и две дочери погибли во время атаки с воздуха, это были дочь и внучки моего приятеля детства Миши Французова, известного львовского фотохудожника. Буквально через полгода он умер от сердечной недостаточности, мой сверстник, он был на два-три года старше меня. Это беда, это смерть, она не какая-то абстрактная, удаленная. Она очень конкретная, близкая, даже не через одно рукопожатие, а напрямую касается практически каждого. И да, правда в том, что в Харькове, Днепре, Одессе или Киеве прилеты чаще, смерти чаще, но «чаще-реже» в контексте смерти – это не то, чем стоит меряться. Все ходим под этой русской рулеткой, вот только обычно русская рулетка – это добровольный выбор, добровольная игра, а здесь мы являемся невольными участниками этого устроенного рф безумия.   

«Д». Считаете ли вы, что полномасштабное вторжение можно было бы предотвратить, а если да, то на каком историческом этапе и каким образом?

В.М. Достаточно много было моментов, развилок, на которых можно было бы предотвратить. Если говорить о новейшей истории, то, наверное, это иной путь после прекращения существования Советского Союза, может быть, подписание Будапештского меморандума повлияло на дальнейшее развитие событий. Я, может быть, такой слишком размашистый пунктир сейчас обозначаю, ну и передача власти в российской Федерации представителю КГБ Путину во время операции «Преемник», я еще делал картину «Свидетели Путина». Также я убежден, что война, в принципе, по планам россии должна была начаться в 2014 году, и как раз Минские соглашения, которые, я знаю, в Украине подвергаются и по сей день жесткой реакции, тем не менее, дали 8 лет относительной передышки при, естественно, продолжении военных действий, АТО и так далее, но все-таки страна смогла войти в то состояние, которое ей помогло отразить русскую агрессию в момент полномасштабного вторжения. Если бы как-то иначе сложились президентские выборы, когда победил Зеленский, может быть, тоже война была бы отложена.

Это не значит, что ее бы не было, но она была бы в иных формах, не столь жертвенных для Украины, не столь трагических. Мы бы не были свидетелями этой фазы кровавой войны. Но она бы была все равно, потому что империя будет претендовать на все, что вокруг находится, до тех пор, пока будет существовать. Пока существует российская империя, войны на ее пограничьях будут происходить, это, к сожалению, данность.  

«Д». Думаете ли о документальном фильме на одесском материале, возможно, судьба Тимофея Ануфриева будет в нем отражена? Для наших читателей уточню, что 22-хлетний Тимофей, сын известного одесского художника Сергея Ануфриева, гражданин россии, погиб, сражаясь за Украину в составе Русского добровольческого корпуса.

В.М. Да, я в течение всего 2025 года снимаю фильм в Одессе. Снимал я и родителей Тимофея, и, в принципе, думал, что сам Тимофей, может быть, станет героем картины. Вот даже когда я приезжал буквально на два дня с показом «Подлетного времени», встречался с Катей, его мамой. Одним словом, это все находится в рамках моей конкретной работы над картиной, которая, возможно, даже в конце 2026 года уже появится на свет.

«Д». С первых дней войны вы решительно и публично заявили о своей позиции поддержки нашей страны. Даже с учетом того, что у вас была репутация бунтаря, этот шаг наверняка не прибавил комфорта в повседневной жизни. Что и как происходило?

В.М. Вы знаете, я просто для себя не видел, не вижу и не могу представить иного отношения к преступным действиям российской федерации, и в марте 2014-го, когда началась аннексия Крыма, мы мгновенно с женой приняли решение и покинули страну. С того момента мы живем и работаем в Латвии.

Если говорить о дискомфорте, он связан с тем, что мы, откровенно говоря, когда строили свою жизнь в россии, не думали, что когда-то придется оставлять свой дом, близких, могилы. Это всегда больно и непросто. Но оставаться в стране, совершающей преступления, невозможно, поэтому здесь вот этот дискомфорт, наверное, сбалансирован ощущением свободы и какой-то независимости, неслияния с этими преступлениями. Россия страна мстительная, тут через запятую можно еще много эпитетов поставить, там на меня завели уголовное дело, объявили в федеральный розыск, внесли в списки иноагентов. Это все не помогает мне передвигаться по миру, по крайней мере, по странам, входящим в зону влияния рф. Это, конечно, не дает мне возможность въезжать в россию, наложило вето на мое имя и на плоды моего творчества там, невозможно себе представить официальные публичные показы моих фильмов в российских кинозалах. Опять же, по сравнению с тем, что происходит в Украине, мне как-то совестно говорить о дискомфорте. Я уловил фразу, когда вы сказали: «наша страна»…

«Д». … наша с вами страна.

В.М. Я не гражданин Украины, но родился во Львове и считаю Украину своей родиной, хотя и живу в Латвии, получил латвийское гражданство и считаю себя в этом смысле латышом, конечно же. Украины много во мне. Я, кстати сказать, на публичных мероприятиях в Латвии с 2022 года принял решение не выступать на русском языке и всегда использовать украинский.

«Д». Не кажется ли вам, неоднократному участнику Одесского международного кинофестиваля, что Киев вслед за Черновцами необоснованно его присвоил? Нельзя сказать, что сегодня в Киеве безопаснее…

В.М. Когда поначалу его перенесли в Черновцы, это решение я принял с пониманием, в том числе, и логистических вопросов. Иностранные участники могли из аэропорта Молдовы или Румынии туда попадать вполне комфортно, ну и Запад Украины, понятное дело, менее подвержен прилетам. Но когда Одесский кинофестиваль был перенесен в Киев, это решение мне непонятно, я не могу его комментировать более глубинно, потому что не знаю причин и аргументации для такого переноса. На сегодняшний день очевидно, что в Киев попасть зарубежному участнику сложнее, чем в Одессу. Уж точно не могу критиковать решения, не зная основы их принятия, но могу выразить свое удивление. Мне кажется, Одесский кинофестиваль должен проходить в Одессе, а, может быть, в Одесской области, поближе к Молдове, или даже в Кишиневе, я бы такое скорее принял, мы же понимаем, что в Украине сегодня нет безопасного места.

Автор – Ирэн Адлер, фото Владимира Андреева