План Гончаренко стоит читать как минимум на трех уровнях. Первый — как внутриполитический манифест. Второй — как попытку внести альтернативную украинскую позицию непосредственно в международный дипломатический оборот. И только третий — собственно как план прекращения войны, который уже можно разбирать по винтикам и спрашивать, способна ли такая конструкция вообще работать. «Зеленский для Зеленского»Начнём с политики. Свою отдельную политическую нишу Гончаренко начал выстраивать задолго до мирного плана — на теме прав военнослужащих и мобилизации. Его «Гончаренко центры» запустили одну из самых заметных бесплатных юридических линий для военных, через которую прошли десятки тысяч обращений по выплатам, лечению, переводам и отпускам. Сначала он работал в парламентских ТСК по нарушениям в секторе обороны и лечению военнослужащих, а в конце 2025 года уже сам провел через Раду создание отдельной комиссии по вопросам обороны, коррупции и прав человека и возглавил ее. Туда начали приходить руководители ТЦК, полиции и военных структур, которые в обычной жизни сами привыкли ставить граждан в неудобное положение, — а перед парламентской комиссией уже им приходится нервно объяснять, кто кого задерживал, бил, мобилизовывал и на каком основании. Параллельно Гончаренко одним из первых в парламенте начал открыто бить по теме бессрочной службы и даже голосовал против продления военного положения, требуя определить сроки службы и демобилизации. Это очень плодородная политическая почва: она собирает протестный электорат и одновременно позволяет показать, что ты не просто ругаешь систему в соцсетях, а имеешь инструмент, которым действительно заставляешь ее отвечать. Мирный план выводит Гончаренко как политика на новый уровень. Опираясь на поддержку широкого протестного электората — людей, которых уже «достало», — и обращаясь к этому «достало» не только словами, но, где возможно, действиями, он говорит потенциальному избирателю уже не просто: «Я знаю, где вас обижает система, и чем могу — помогу», а: «У меня есть собственное представление о том, куда вообще должна идти страна и как закончить весь этот кошмар». В определенном смысле он становится Зеленским для Зеленского. Зеленский в 2019 году входил в политику почти извне и говорил от имени людей, которым надоел весь политический класс. Гончаренко — наоборот, продукт этого класса до последней клетки. Депутат трех созывов, успевший побывать в двух партиях, структурно довольно похожих, хотя идеологически представлявших себя чуть ли не противоположностями. Но политический прием похож: собрать вокруг себя людей, которым кажется, что весь действующий консенсус перестал говорить об их проблемах. И если в 2019 году был запрос на «новые лица», то в 2026-м от самого словосочетания «новые лица» у многих украинцев уже начинается нервный тик. Люди хотят назад — к мирной, спокойной, понятной жизни. А кто может олицетворять такое возвращение лучше политика, который сам был частью той довоенной Украины? Гончаренко, конечно, не единственный. По крайней мере двое политических старожилов немного раньше тоже выступили со своими мирными инициативами — о них еще поговорим. После публикации плана хейтеры Гончаренко заполнили соцсети напоминаниями о «неправильных» ступеньках политической карьеры молодого Алексея. Но у немалого числа людей эти фотографии и видео вызывают скорее ностальгию, чем отвращение. И именно такие люди, которых с каждым днем войны становится больше, могут стать электоральной опорой для его собственного политического проекта. Исключение из фракции «Европейской солидарности» становится для него одновременно потерей и подарком. Он лишился фракционного зонтика, партийной машины и формальной принадлежности к одному из главных оппозиционных лагерей. Зато отныне каждая его позиция — его собственная. Он уже не «депутат Порошенко, который что-то сказал». Он Гончаренко, которого Порошенко выгнал именно из-за его позиции по вопросам войны и мира. В политике такие разводы иногда обходятся дороже свадеб. Разумеется, говорить уже сейчас о сформировавшемся «электорате Гончаренко» рано. Но претендовать на роль центра притяжения для части протестного, антисистемного, уставшего от войны и при этом не пророссийского избирателя он теперь может куда убедительнее. И это очень важная ниша, которую в силу понятных обстоятельств могут недооценивать социологические исследования, а на реальных выборах именно такие ниши все чаще оказываются решающими. Так уже бывало с Трампом в США, Навроцким в Польше, Джорджеску в Румынии и многими другими. Мирный план как внешнеполитический снарядЕсть и вторая аудитория, возможно, даже более важная, пока выборов в Украине еще нет, — тем более что именно она способна подтолкнуть их проведение несколько раньше. Для Вашингтона, Брюсселя, Анкары или Пекина важно не только то, чего хочет Банковая, но и то, что вообще способна принять украинская политическая система. У Гончаренко здесь необычная позиция: он одновременно известный оппозиционный депутат, глава парламентской ТСК по вопросам обороны и прав человека и член бюро консервативной группы в ПАСЕ. То есть для европейского дипломата это не маргинальный комментатор с хорошим интернетом, а часть украинской политической системы, представляющая альтернативную линию. Предложенная логика вполне может найти отклик в Турции. Летом 2026 года Хакан Фидан сформулировал почти тот же подход уже от имени турецкой дипломатии: если общий мир сейчас невозможен, можно отдельно вывести из войны несколько сфер — прежде всего безопасность судоходства в Черном море и энергетическую инфраструктуру. Он прямо сослался на частичный успех зерновой сделки и возможность отдельного «моратория войны» для конкретных категорий целей. Поэтому в Анкаре черноморский трек Гончаренко не выглядит какой-то невиданной дипломатической селёдкой: именно там подобными категориями не только давно мыслят, но и имеют опыт их практического воплощения. В Вашингтоне почва для такого плана сейчас еще благоприятнее. Администрация Трампа сама экспериментирует с частичными договоренностями — от энергетического ceasefire до санкционных и торговых стимулов — и демонстрирует куда большую готовность, чем предыдущая администрация, раскладывать войну на отдельные предметы торга. Это не значит, что Белый дом примет именно план Гончаренко. Дональд Трамп вряд ли завтра позвонит Зеленскому со словами: «Володимир, тут у вас wonderful guy из Одессы написал excellent plan, делайте, как он сказал». Международная политика работает немного деликатнее. Даже у ее американского MAG’истра. Представим переговоры, на которых украинская власть говорит партнерам: — Такой компромисс невозможен. Украинское общество его никогда не примет. А партнёр уже может ответить: — Подождите. У вас действующий народный депутат, известный политик, который только что публично предложил примерно это, объяснил, почему считает это украинским интересом, пережил после этого политический скандал и никуда из большой украинской политики не исчез. Это не делает Гончаренко представителем Украины на переговорах. Но базовая грамматика его плана — конкретный шаг России в обмен на конкретное послабление или ограничение с другой стороны — гораздо ближе к нынешнему американскому стилю переговоров, чем старая формула «сначала Россия соглашается на весь пакет, потом перемирие». Китай тоже вряд ли подпишется под документом украинского оппозиционного депутата. Пекин обычно не слишком любит привязывать свою дипломатию к чужим внутриполитическим играм. Но сама логика постепенного прекращения огня, возвращения к переговорам, учета интересов всех сторон и скепсиса по поводу санкционного давления вполне укладывается в китайскую систему координат. В 2026 году Китай продолжает настаивать на скорейшем ceasefire и политическом урегулировании, одновременно выступая против логики постоянного усиления санкций. Поэтому отдельные элементы плана — секторальная деэскалация, транзит, энергетика, гарантии через материальный интерес — для Пекина вполне читабельны. Разумеется, если у товарища Си найдется адъютант, внимательный к украинской политико-дипломатической кухне, и свободная минутка ознакомиться с предложениями из Одессы. И, наконец, Москва. Она может воспринять появление такого плана как признак украинской усталости. Но проблема для Кремля в другом: даже один из наиболее компромиссных планов системного украинского политика не предлагает юридически сдавать территории, ликвидировать армию или принимать российский ультиматум. Гончаренко предлагает торговаться. Так что если это уже «капитулянт», украинские капитулянты как-то очень плохо капитулируют. «Арестович» для Порошенко: диссиденты примирения и их победы (?)Сам Гончаренко, конечно, не первый, кто решил открыть в Украине отдельную лавочку мира за немного дешевле, чем в центре. После начала большой войны таких политических фигур стало гораздо меньше, чем до 2022 года, но они никуда не делись. Самый очевидный пример — Алексей Арестович. После ухода из президентской команды он постепенно перешел к значительно более компромиссной риторике. После провала широко анонсированного «контрнаступа» 2023 года на Запорожской дуге Арестович одним из первых топ-спикеров войны заговорил о необходимости заморозить нынешнюю линию фронта и отбросить мечтания о возвращении Украины к конституционным границам военным путем. Пользуясь служебными связями, подполковник ВСУ Арестович осенью 2023 года выехал в США… и не вернулся — история для украинских (экс-)чиновников уже не то чтобы совсем невиданная. Алексей искал и анонсировал контакты с окружением Трампа — тогда еще кандидата, — предлагал собственные представления о скорейшем перемирии и, разумеется, готовность стать украинским менеджером номер один для реализации сценария, превратившегося в один из лозунгов Трампа: «закончить войну за 24 часа». Какого-либо заметного интереса администрации Трампа к попыткам Арестовича, по крайней мере из открытых источников, не прослеживалось. В конце концов весной 2025 года он пошёл — пока, правда, только словами — дальше всех украинских «капитулянтов»: предложил без боя передать под российскую оккупацию четыре украинские области. На этом серьезное восприятие Алексея Арестовича как украинской политической фигуры в целом можно считать закончившимся, а Зеленский на всякий случай еще и ввел против него санкции через СНБО. Арестович остается интересным политическим философом с раскрученными, хотя и ограниченными в Украине соцсетями. Но с точки зрения реальной политической силы внутри страны его потенциал сегодня оценивается уже не как нулевой, а скорее как отрицательный. Юлия Тимошенко — тигрица украинской политики, которая в налаживании отношений с командой Трампа успела обогнать не только Зеленского, но в свое время и Порошенко. И если Арестович стоял перед дверями новой американской администрации и громко объяснял, почему его туда надо впустить, то Тимошенко методично проверяла, не завалялся ли у нее старый ключ от этих дверей. Еще в феврале 2017 года, когда новый американский президент только успел разложить вещи в Овальном кабинете, Тимошенко уже перехватила его на традиционном National Prayer Breakfast в Вашингтоне. Разговор был коротким и неформальным. Белому дому потом даже пришлось отдельно остужать украинские пересказы о якобы полученных от Трампа гарантиях. Но фотография и политический сигнал уже были: лидер украинской оппозиции установила личный контакт с новым президентом США раньше, чем действующий тогда президент Петр Порошенко. Во время своих поездок в США Тимошенко встречалась с Руди Джулиани, Куртом Волкером, сенаторами и другими людьми, которые могли либо сами войти в кабинет Трампа, либо по крайней мере знали, кому туда позвонить. При этом она, как человек опытный, не ставила все деньги на красное: параллельно поддерживала контакты и с демократами. Идеологической трамписткой Тимошенко тогда еще не была — она просто хотела, чтобы в любой американской администрации ее номер лежал в записной книжке. После возвращения Трампа к власти весной 2025 года Politico сообщило о закрытых контактах представителей его команды одновременно с окружением Тимошенко и Порошенко. Обсуждали, среди прочего, возможный политический порядок после прекращения огня и будущие выборы. Сама Тимошенко эти контакты не отрицала — напротив, торжественно заявила, что Украине необходимы переговоры о завершении войны под сильным лидерством президента Трампа, а ее команда работает со всеми союзниками, способными приблизить мир. В феврале 2026 года в Украине запустили редакцию американского Newsmax — одного из наиболее заметно трампистских крупных СМИ США. Генеральным продюсером украинского проекта стала Людмила Немыря, жена Григория Немыри — многолетнего внешнеполитического соратника Тимошенко, которого еще много лет назад фактически называли ее персональным министром иностранных дел. Сама Тимошенко вела презентацию Newsmax Ukraine вместе с Немырей и Будановым.Несмотря на яркое открытие в конференц-центре одного из самых дорогих киевских отелей, трампистское медиа в Украине до сих пор так и не начало вещание, а Юлия Тимошенко до сих пор не договорилась с Трампом о мире в Украине. Дмитрий Разумков — спокойный прагматик, без большого популизма, скандалов и, как следствие, без положенной порции «турбопобедного» хейта. Вполне системный политик, бывший председатель Верховной Рады и один из лидеров Зе-команды 2019 года, впоследствии покинувший президентскую фракцию и создавший собственную группу, нынешний депутат Рады. В 2025 году он прямо поставил вопрос: «продолжать войну или соглашаться на мир», а его «Разумная политика» предложила создать парламентскую группу для переговоров с Соединенными Штатами — с представителями разных фракций, а не только президентской вертикали. Постанова №13061 поддержки не получило, но сама идея осталась: дипломатия в воюющей Украине — все-таки дело посполитое, а не частная монополия Банковой и МИДа, которые тоже пока не могут похвастаться какими-то особенно волшебными результатами. Несмотря на отсутствие общепарламентской поддержки, попытки отдельных украинских политиков и парламентариев никуда не исчезли. Стоит отметить, что Разумков продвигал скорее саму необходимость политико-дипломатического процесса с участием парламентского плюрализма, чем отдельную детально прописанную архитектуру завершения войны. И, наконец, главный конкурент Гончаренко — Пётр Алексеевич Порошенко. Тут украинская политика окончательно переходит в жанр, который в Одессе назвали бы: «А теперь, пожалуйста, внимательно следите за руками». Самым серьезным конкурентом Гончаренко на поле альтернативной мирной дипломатии оказался его собственный политический шеф, который в итоге Алексея из фракции и выгнал. Причем шеф в этой области — человек опытный. За пять президентских лет Пётр Порошенко успел посидеть практически на всех возможных дипломатических шпагатах: от Минска-1 и Минска-2 до закрепления курса на НАТО в Конституции, от жесткой антироссийской риторики, которую он среди прочего декламировал стихами Лермонтова в центре Киева — видимо, тогда вопрос языка и «защиты культурного пространства» еще не стоял столь остро, — до знаменитого телефонного «жму руку — обнимаю» с Путиным, давно живущего собственной жизнью в качестве политического мема. И результат у этого маневрирования был ощутимый. Возможно, именно дипломатический шпагат Порошенко спас украинскую государственность, дав ей восемь лет на подготовку к большой войне. Порошенко не вернул Донбасс и Крым, Минск в итоге не стал миром, но полномасштабной войны при его каденции тоже не произошло. Насколько это заслуга дипломатии, ВСУ или того, что Кремль тогда просто не был готов идти дальше, историки еще поспорят. После поражения в 2019 году шпагат, правда, стал выглядеть несколько иначе. То, что при Порошенко называлось сложной дипломатией, при Зеленском команда и сторонники Порошенко начали называть «капитуляцией». Новый президент попытался реализовать «формулу Штайнмайера», разведение войск и переговоры с Москвой — и лагерь «Европейской солидарности» вышел на акции «Нет капитуляции». Среди тех, кто тогда объяснял Зеленскому пределы допустимого мира, был и Алексей Гончаренко. Прошло несколько лет — и теперь уже Порошенко имеет собственный мирный план, представленный послам стран ЕС в начале июня 2026 года. 4 июня он обсуждал его с ними, а 8 июня отдельно объяснял его логику — буквально через несколько дней после завершения Черноморского форума безопасности в Одессе, организованного Гончаренко при поддержке «Евросолидарности» и европейских грантовых структур. Центральная формула Порошенко в 2026 году проста: немедленное, всеобъемлющее и безусловное прекращение огня как первый шаг; затем переговоры с сильной украинской позиции, с участием Европы, при продолжении давления на Россию и укреплении украинской армии. Из фракции Порошенко Алексея исключают не только и, вероятно, не в первую очередь из-за разногласий относительно условий завершения войны. Спорят они не столько о реальных рычагах мира и безопасности: оба хотят сильной армии, непризнания оккупации и переговоров с позиции, которая не равна капитуляции. Разошлись они больше в последовательности компромиссов и в старом добром «АрМоВире» — языке, церкви, НАТО, памяти и всей внутриполитической программе партии «Европейская солидарность». Так что в дипломатии Гончаренко постепенно становится для Порошенко тем, кем Арестович стал для Зеленского: своим же бывшим соратником, который выходит из команды и начинает продавать собственную версию завершения войны. Дипломатическая гибкость в украинской политике, как видим, разрешается. Главное, чтобы гнулся «правильный» политик. Деэскалационная лестница внизВ военной теории давно существует понятие эскалационной лестницы: конфликт может ступень за ступенью двигаться от угроз к локальным боевым действиям, постепенно наращивать степень войны — от гибридной к конвенциональной, от отдельных столкновений к полномасштабному вторжению, а в худшем случае и к применению оружия массового уничтожения, которое, впрочем, тоже может применяться с дозированным повышением ставок. Гончаренко фактически предлагает построить лестницу в противоположную сторону: разобрать войну на составляющие и прекращать ее шаг за шагом. Депутат условно раскладывает завершение войны на семь кластеров, к которым при необходимости можно добавлять новые:
Общность интересов и общность реальных рисков — две ключевые геополитические величины, удерживающие договоренности. История международных отношений показывает, что зачастую они работают значительно лучше абстрактных деклараций о ценностях и за всё хорошее против всего плохого. Алексей Гончаренко предлагает подбирать гарантов для каждого кластера по одной формуле. Каждый гарант должен одновременно соответствовать трём условиям: иметь реальные рычаги влияния на Россию, пользоваться доверием Украины и — самое главное — сам выигрывать от выполнения соглашения и проигрывать от его срыва. Самым важным символическим месседжем плана Гончаренко, задающим позитивную рамку будущей Украины, я считаю следующие слова: «Нам годами предлагают быть щитом Европы, стеной, стальным дикобразом. Я предлагаю, чтобы Украина стала перекрестком. Местом, где сходятся интересы половины мира и где весь Мир о чем-то договаривается. Щит рано или поздно разобьется. А перекресток берегут все, кто им пользуется». То есть помимо бинарной логики «зрада/перемога» или Украина/Россия Гончаренко вводит стратегическую рамку того, какой Украина способна себя сконструировать — и какой ей лучше не становиться. Украина находится не только между Россией и все более абстрактным Западом, а на пересечении куда более сложных конфигураций. И ключ к успеху украинской государственности лежит как раз в грамотном использовании своего геополитического, логистического и прочего положения. «Мы не верим Путину. Мы верим в то, что Анкара умеет считать деньги», — продолжает Алексей. Видение красивое. Но чтобы понять, насколько такая конструкция вообще дипломатически жизнеспособна, посмотрим на исторические прецеденты: когда, как и почему удавалось — или не удавалось — останавливать боевые действия посредством пошаговой деэскалации. Синай: почти чистый ГончаренкоХорошим историческим прецедентом такого подхода выглядит отрезок египетско-израильского конфликта и реального, прочного и долговременного замирения после войны Судного дня 1973 года. Прологом стала война 1967 года, после которой Израиль оккупировал Синайский полуостров. В 1973 году Египет попытался вернуть его силой, форсировал Суэцкий канал и отбил часть территории, однако уже через несколько дней израильтяне перехватили инициативу в войне против египетских и сирийских сил, первоначальные успехи которых на северном направлении оказались еще скромнее. Война снова не дала окончательного решения. Именно после этого США запустили пошаговую дипломатию: сначала разведение войск и частичное возвращение Синая Египту в 1974–1975 годах, затем Кэмп-Дэвид и мирный договор, а к 1982 году — полный вывод израильских сил с Синайского полуострова. Генри Киссинджер отказался от попытки решить весь конфликт сразу, считая такой подход малореалистичным. В январе 1974 года стороны договорились о первом разведении войск на Синае: определили линии, ограничили количество тяжелых вооружений, создали буферную зону ООН. Через несколько месяцев аналогичную схему применили на сирийско-израильском фронте, а в сентябре 1975 года Египет и Израиль подписали уже второе соглашение о разведении сил на Синае. Лишь затем появились Кэмп-Дэвид 1978 года и полноценный мирный договор 1979-го. Американская дипломатическая историография прямо называет это step-by-step diplomacy: не пытаться сначала решить все исторические противоречия, а физически развести армии, снизить риск новой войны, создать опыт выполнения договоренностей и только затем переходить к политическому миру. Киссинджер не требовал, чтобы Каир и Иерусалим сначала полюбили друг друга или согласовали окончательную версию будущего Ближнего Востока. Он искал следующий шаг, на который обе стороны способны согласиться прямо сейчас. Важная предпосылка успеха заключалась в том, что схема сработала не только благодаря дипломатической технике. После войны 1973 года обе стороны были измотаны десятилетиями противостояния, Каир сознательно менял внешнеполитический курс, а США располагали чрезвычайно сильными рычагами влияния и на Египет, и на Израиль. Иными словами, пошаговая дипломатия работала не в вакууме, а внутри благоприятного баланса сил. Египет, десятилетиями бывший главным арабским военным противником Израиля, после мира 1979 года больше ни разу не вступал с ним в войну. В 1994-м отдельный мир заключила Иордания. В 1990-е началась попытка так же поэтапно разобрать палестинский конфликт через соглашения Осло: взаимное признание, частичное самоуправление, передислокация войск, экономические и безопасностные соглашения — а самые тяжелые вопросы оставлялись на потом. Этот трек впоследствии сорвался и породил новые эскалации, но египетский и иорданский выстояли. Даже после 7 октября 2023 года, многолетней войны в Газе, массовых жертв и обвинений Израиля в геноциде Египет не вернулся к войне с Израилем. Договор, начинавшийся с ограниченного разведения войск и частичного возвращения территорий, пережил уже несколько поколений ближневосточных кризисов и войн, хотя полностью напряжение, конечно, не снял. Босния: сначала сделать войну меньшеБосния дает другой, но не менее интересный пример. Мир там начался не с Дейтона. В марте 1994 года Вашингтонское соглашение отдельно прекратило войну между боснийскими мусульманами и хорватами и создало их общую Федерацию. Американский Госдеп позднее описал результат совершенно сухо: число основных воюющих сторон сократилось с трех до двух. Лишь после этого, уже на фоне изменения военного баланса, хорватских наступлений и ударов НАТО, удалось перейти к Дейтонскому соглашению 1995 года, завершившему войну в целом. Как и в плане Гончаренко, если невозможно остановить всю войну, иногда можно сначала сделать ее меньше: убрать один фронт, одну категорию ударов, одну группу участников, один предмет взаимной эскалации. Но Босния одновременно напоминает, что дипломатия далеко не всегда заменяет силу. Дейтон стал возможен не потому, что все вдруг прозрели и поняли, что убивать соседей из-за другой религиозной конфессии — занятие необязательное. Просто к политическому процессу добавились новый военный баланс и реальное внешнее принуждение. Это важнейшая поправка к любому мирному оптимизму: ступень деэскалации должна существовать не только на бумаге, но и иметь за собой силу, делающую ее нарушение невыгодным. Иран и Ирак: сначала перестать стрелять, потом споритьКак бы сегодня ни смеялись над словами Зеленского Гордону в 2019 году, один из самых кровопролитных конфликтов после 1945 года закончился именно по такому принципу. После восьми лет боевых действий и сотен тысяч погибших стороны не сначала решили все вопросы границы, ответственности, репараций и политического будущего, а уже затем перестали стрелять. Всё было наоборот. Резолюция Совета Безопасности ООН №598 заложила последовательность: прекращение огня, остановка боевых действий, отвод войск, международный контроль — и лишь затем переговоры по остальным спорным вопросам. 20 августа 1988 года режим прекращения огня вступил в силу, а прямые политические переговоры между сторонами продолжились уже после этого под эгидой ООН. Отсутствие окончательного мира не сделало прекращение войны бессмысленным. Иран и Ирак не стали друзьями, не создали совместного представления о будущем и не забыли восемь лет войны. Они просто пришли к точке, когда продолжение боевых действий стоило дороже нерешенных противоречий. В 1990 году, когда после захвата Кувейта возле границ Ирака уже собиралась американская коалиция, Саддам Хусейн фактически закрыл основные нерешенные вопросы с Ираном: согласился вернуться к довоенной формуле границы по договоренностям 1975 года, вывести войска и провести большой обмен пленными. Иран, хотя его бывший противник оказался в самом слабом положении за многие годы, возможностью возобновить войну не воспользовался. Наоборот, в течение 1990-х постепенно восстанавливались дипломатические контакты, торговля и даже массовое паломничество иранцев к шиитским святыням Наджафа и Кербелы. После свержения Саддама в 2003 году и прихода к власти в Багдаде шиитских партий, многие из которых имели давние связи с Тегераном, бывший смертельный враг постепенно превратился в одну из главных сфер иранского влияния. То, что американское вторжение в итоге резко усилило позиции Ирана в Ираке, стало одной из крупнейших геополитических ироний эпохи Буша. Но это уже совсем другая история. Сирия: свежий контрпримерА вот соседняя Сирия показывает, почему превращать такие примеры в универсальный рецепт не стоит. В 2017 году Россия, Турция и Иран договорились о так называемых зонах деэскалации. На отдельных территориях интенсивность боев действительно временно снизилась, появились механизмы локального прекращения огня, гуманитарного доступа и разграничения. Но затем часть этих зон стала не ступенью к общему миру, а скорее паузой, которую более сильная сторона использовала для концентрации сил на других направлениях. Восточная Гута, Дараа и другие районы после периодов деэскалации вновь стали объектами крупных наступлений режима Асада; к 2018 году Идлиб оставался фактически последней крупной зоной такого типа — и именно оттуда начался победный марш сирийской вооруженной оппозиции, который в декабре 2024 года фактически за десять дней стремительного наступления окончательно обрушил асадовский режим. Как видим, паузой перемирия для возобновления боевых действий могут воспользоваться обе стороны. И вопрос не только в доверии и хрустальной честности друг перед другом, которой на войне обычно не бывает, но и в соблюдении железного правила как мирного, так и военного времени: хочешь мира — готовься к войне. Сирийский опыт бьет по самому слабому месту плана Гончаренко и подобных форматов. Если стороны используют локальную тишину не для перехода к следующей ступени мира, а для перегруппировки, накопления ресурсов и нового удара, деэскалационная лестница начинает работать в обратную сторону. Поэтому важно, чтобы каждое частичное соглашение имело не только гаранта и общий интерес, но и механизм контроля, заранее определенную цену нарушения и предохранители от использования перемирия в качестве оперативной паузы. В сумме эти четыре примера дают достаточно понятную картину. Пошаговое завершение войны — не фантазия, но и не гарантия успеха. Оно работало тогда, когда стороны уже имели причины снижать риски, когда внешние гаранты обладали реальными рычагами и когда каждая предыдущая договоренность создавала основу для следующей. И оно проваливалось либо становилось шатким, когда локальное перемирие не меняло стратегического намерения стороны продолжать войну. При этом воспользоваться могут обе стороны — и тенденцией к миру, и тенденцией к новой войне. Все зависит от намерений, воли, ресурсов и конфигурации внешних сил. |
