Чья страна?

«Боюсь, что для сторонников нациократии проблема не в том, что в сталинском СССР фактически было уничтожено любое пространство свободы, а государство превратилось в тоталитарного монстра, который определял не только какие спектакли ставить или какие книги печатать, но и кому жить, а кому нет. Вызов для них — то, что этот монстр был не украинским».

Это любопытное, дискуссионное наблюдение (источник цитаты, в оригинале — на украинском языке, находится) побуждает меня поделиться рефлексией на тему, о которой, вообще, хотелось высказаться уже давно, и которая затрагивает корни некоторых заметных противоречий последнего времени в украинском обществе: так, как персонально субъективно я это вижу.

Тюрьма людей или тюрьма народов?

«Точки входа» в принятие украинского государства как своего для жителей УССР были две, и очень между собой разные. Так как коммунистический режим СССР можно было не любить по внешне сходным, но принципиально различным причинам.

К примеру, моё неприятие СССР определялось подавлением прав и интересов буквально КАЖДОГО ОТДЕЛЬНОГО ЧЕЛОВЕКА. Если это звучит абстрактно, то, допустим, глядя на море в одесской Аркадии, я не мог считать нормальным, что государство не разрешает жителям просто взять и поехать по собственному желанию в Турцию. И так далее, и всё тому подобное.

Успев посетить большинство республик Союза, если я и мог бы попробовать назвать привилегированную группу граждан в стране, то это оказались бы, скорее всего, москвичи. В силу перекосов дурной централизованной системы снабжения и распределения. Ну а в Ярославле в 1983 году было хуже, чем примерно везде из тех мест где я бывал: особо нечего жрать.

В целом, я наблюдал государство, приближавшееся в 1980-е годы к своему идейному и экономическому банкротству, жить в котором было плохо, по сути, более или менее всем — в силу категорического несоответствия реалий «высоким» принципам, которые само это государство и декларировало.

И если права, интересы каждого отдельного индивида заведомо попраны, то, в моей системе координат, из этого автоматически же следует и что права, интересы групп граждан, — в том числе, этнических групп, — в таком государстве не могут быть обеспечены просто никак. И вся тема групповых прав, соответственно, второстепенна.

Для националистов, тем не менее, Союз был государством, в котором, прежде всего, коммунистами и русскими (не буду уточнять, кем еще, согласно менее расхожим, больным точкам зрения), угнетались НАРОДЫ. И, соответственно, первичным в отношении националистов к режиму было именно это.

Их путь к независимой Украине был более длинным и, в той или иной степени, завязан на прошлое. Было бы абсурдно утверждать, что это плохо — но, получается, что и не во всех отношениях хорошо.

Как сказано в одном сериале из жанра альтернативной истории, и вообще ни разу не про нашу страну, но мне запомнилось, «для Вас наше дело было выбором, но для меня это единственный путь». Если для меня лояльность к появлению независимой Украины была предметом личного выбора, и вот ровно так я это и воспринимал — как выбор, который я должен сделать, то для кого-то это было просто исполнением мечты. Не обязательно только личной, но зачастую и нескольких поколений.

Но мне понадобилось много лет уже после развала Союза, чтобы понять, что вообще можно было размышлять в такой рамке. (Т. е., испытывать неприятие к СССР изнутри этого государства не с либеральных позиций). Чтобы осознать различие своего мировосприятия с националистическимво всей зияющей глубине этой пропасти. Ну, что же: когда разваливался СССР, я был очень молодым человеком из космополитичного города, с весьма умеренным кругозором, и тех националистов, по сути, в глаза не видел — а уж что не слышал, так точно.

В общем, и в либеральной, и в националистической оптике СССР как государство выглядел, да и реально был, тюрьмой — но на разных основаниях. Тюрьма людей vs. тюрьма народов.

Соответственно, и независимая Украина в этих оптиках должна стремиться, в идеале, быть разной. Страна людей, граждан — либо же страна украинского народа (как самодостаточной государствообразующей единицы — скорее, чем совокупности граждан Украины всех национальностей). И это противоречие мы тянем вслед за собой и по сей день.

Здесь нужно добавить то, с чего можно было бы и начать. Определённая часть жителей бывшей УССР независимую украинскую государственность после 1991 года, к сожалению, не приняла, так никогда и не сочла своей, даже получив зачем-то украинские паспорта. И долгие годы лишь на заднем плане противостояния этой точке зрения (активно поддерживаемой имперскими амбициями РФ) во внутренней общественно-политической жизни Украины располагались противоречия внутри второго, патриотического лагеря. Которые лишь после «самоделегитимизации» носителей антипатриотического дискурса, их перехода на сторону прямого военного противника, теперь уже вышли во внутренней гуманитарной политике на передний план.

Полагаю, что общественно-политические противоречия такого сорта не предусматривают чьей-либо монополии на истину в строгом смысле — это не арифметика. И должны находить разрешение в рамках демократических механизмов, даже когда консенсус и идейный компромисс невозможен.

Я верю в либеральную демократию западного типа как единственный разумный путь для Украины. Не верю в реалистичность построения в Украине классического национального государства. Допускаю, гипотетически, что могу ошибаться не только во втором, но даже и в первом. Но (как главное, что по поводу всего перечисленного хотелось бы сказать) ни это, ни вообще ничто не дает права государству или другим гражданам требовать от меня быть не собой, а кем-то другим.