Сергей Лебедев / 14 января 2014, 16:04

Памяти профессора


Сегодня в нашем храме, расположенном при клинике Одесского государственного медицинского университета на ул. Тенистой, 8, провожали в последний путь известного уролога, доктора медицинских наук, профессора Кирилла Антоновича Великанова.

Отошел ко Господу врач, ученый, одессит, несколько поколений предков которого - Великановы, Сосюры (среди них и Татьяна Тэсс, и Владимир Сосюра) — жили в нашем городе с начала XIX века.


И в небольшом больничном храме священник, многочисленные родные и близкие, коллеги и ученики молились за упокоение его души. Тихо звучали слова батюшки, дым от кадила возносился под купол деревянной церкви: чувствовалось, что молитва об ушедшем – это потребность наших сердец, а не требование церковной дисциплины.

***

В службе отпевания есть трудные моменты. Нужно собрать всю нашу веру и всю нашу решимость, чтобы начать эту службу словами: Благословен Бог наш… Порой это предельное испытание для нашей веры. Господь дал, Господь взял, да будет имя Господне благословенно,  — сказал Иов (Иов 1:2). Но это нелегко сказать, когда мы раздираемся сердцем, видя, что тот, кого мы любим больше всего, лежит мертвым перед нашим взором.

А затем следуют молитвы, полные веры и чувства реальности, и молитвы человеческой хрупкости; молитвы веры сопровождают душу усопшего и приносятся перед лицом Божиим как свидетельство любви. Потому что все молитвы об усопшем являются именно свидетельством перед Богом о том, что этот человек прожил не напрасно. Как бы ни был этот человек грешен, слаб, он оставил память, полную любви: все остальное истлеет, а любовь переживет все. Вера пройдет, и надежда пройдет, когда вера станет видением и надежда — обладанием, но любовь никогда не пройдет (1 Кор 13:8).

Поэтому, когда мы стоим и молимся об усопшем, мы на самом деле говорим: «Господи, этот человек прожил не напрасно. Он оставил по себе пример и любовь на земле: примеру мы будем следовать, любовь никогда не умрет». Провозглашая перед Богом нашу неумирающую любовь к усопшему, мы утверждаем этого человека не только во времени, но и в вечности. Наша жизнь может быть его искуплением и его славой. Мы можем жить, воплощая своей жизнью все то, что было в нем значительного, высокого, подлинного, так, что когда-то, когда придет и нам время со всем человечеством стать перед Богом, мы сможем принести Господу все плоды, всю жатву семян, посеянных его примером, его жизнью, которые проросли и принесли плод благодаря нашей неумирающей любви, и сказать Господу: «Прими это от меня, оно принадлежит ему, ей: я — только поле, сеятель был он! Его пример, его слово, его личность были словно семя, брошенное в почву, и этот плод принадлежит ему».


И мы можем стоять с разбитым сердцем и тем не менее провозглашать слова веры: Благословен Бог наш… Порой еще трагичнее звучит тропарь Воскресения: Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав,  — когда перед нашими взорами мертвое тело человека, которого мы любили. Но голос Церкви произносит слова поддержки и утешения: Блажен путь, воньже идеши днесь, душе, яко уготовася тебе место упокоения,  и: Жива будет душа моя и восхвалит Тя, Господи.

И с другой стороны, есть вся боль, все горе, которые мы ощущаем совершенно справедливо, скорбь, которая от лица умирающего выражена в одном из тропарей канона на исход души: Плачите, воздохните, сетуйте: се бо от вас ныне разлучаюся.

И вместе с тем есть несомненная уверенность, что смерть, которая для нас — потеря и разлука, есть рождение в вечность, что она — начало, а не конец, что смерть — величественная, священная встреча между Богом и живой душой, обретающей полноту только в Боге.


Митрополит Сурожский Антоний: «На погребении мы стоим с зажженными свечами. Это означает, мне кажется, две вещи. Одна самоочевидна: мы провозглашаем Воскресение, мы стоим с зажженными свечами, так же как в пасхальную ночь. Но мы стоим также, свидетельствуя перед Богом, что этот человек внес в сумерки нашего мира хоть проблеск света, и мы этот свет сохраним, обережем, умножим, поделимся им так, чтобы он светил все большему числу людей, чтобы он разгорался по возможности в тридцать, в шестьдесят, во сто раз. И если мы решимся так жить, чтобы наша жизнь была продолжением всего, что было в нем благородного, и истинного, и святого, тогда действительно этот человек прожил не напрасно, и мы поистине почувствуем, что сами живем не напрасно. В нас не останется места надеждам на скорый конец, потому что у нас есть задание, которое мы должны выполнить».

***

Что люди выносят с кладбища? Что сам ушедший смог обрести в опыте своего умирания? Сможет ли человек увидеть смысл в последнем событии своей земной жизни – в смерти? Или и смерть – «не в прок»? Если человек перейдет границу времени в раздражении и злости, в попытке свести счеты с Судьбой, – в Вечности запечатлеется именно такой его лик… Поэтому-то и страшно, что, по мысли Мераба Мамардашвили, «миллионы людей не просто умерли, а умерли не своей смертью, то есть такой, из которой никакого смысла для жизни извлечь нельзя и научиться ничему нельзя». В конце концов, то, что придает смысл жизни, придает смысл и смерти… Именно ощущение бессмысленности смерти делает столь тяжелыми и неестественными похороны атеистов.


Сердце требует: помолись!!! А рассудок, покалеченный еще школьными уроками безбожия, говорит: «Незачем, молиться, некому и не о ком: небеса полны разве что радиоволнами, а от того человека, с которым мы жили еще три дня назад, не осталось уже ничего, кроме того безобразия, которое мы только что засыпали землею». И на лицах людей отражается эта внутренняя сшибка. И звучат столь ненужные слова: «Покойный был хорошим семьянином и общественным работником»…

Нас не было – нас не будет. Так не есть ли человек, чья жизнь нелепо мелькает меж двумя пропастями небытия, не более чем «покойник в отпуске»?.. Я умру, а мир останется полным, как новехонькое яйцо. Борис Чичибабин однажды дал безжалостно-точное определение смерти, какой она предстает неверующему человеку: «Лишь мясо – в яму».

Как мало в жизни светлых дней,
 Как черных много!  
 Я не могу любить людей,  
 Распявших Бога!  
 Да смерть – и та! – нейдет им впрок
 Лишь мясо в яму,  
 Кто небо нежное обрек
 Алчбе и сраму.

***

Подумайте, каков был бы каждый момент нашей жизни, если бы мы знали, что он может стать последним, что этот момент нам дан, чтобы достичь какого-то совершенства, что слова, которые мы произносим, — последние наши слова, и поэтому должны выражать всю красоту, всю мудрость, все знание, но также и в первую очередь — всю любовь, которой мы научились в течение своей жизни, коротка ли она была или длинна. Как бы мы поступали в наших взаимных отношениях, если бы настоящий миг был единственным в нашем распоряжении и если бы этот миг должен был выразить, воплотить всю нашу любовь и заботу? Мы жили бы с напряженностью и с глубиной, иначе нам недоступными. И мы редко сознаем, что такое настоящий миг. Мы переходим из прошлого в будущее и не переживаем реально и в полноте настоящий момент.


Достоевский в дневнике рассказывает о том, что случилось с ним, когда, приговоренный к смерти, он стоял перед казнью, — как он стоял и смотрел вокруг себя. Как великолепен был свет, и как чудесен воздух, которым он дышал, и как прекрасен мир вокруг, как драгоценен каждый миг, пока он был еще жив, хотя на грани смерти. «О, — сказал он в тот миг, — если бы мне даровали жизнь, ни одно мгновение ее я не потерял бы…» Жизнь была дарована — и сколько ее было растеряно!

 Если бы мы сознавали это, как бы мы относились друг ко другу, да и к себе самим? Если бы мы знали, что человек, с которым мы разговариваем, может вот-вот умереть и что звук наших голосов, содержание наших слов, наши движения, наше отношение к нему, наши намерения станут последним, что он воспримет и унесет в вечность, — как внимательно, как заботливо, с какой любовью мы бы поступали! Опыт показывает, что перед лицом смерти стирается всякая обида, горечь, взаимное отвержение. Смерть слишком велика рядом с тем, что должно бы быть ничтожно даже в масштабе временной жизни.

Таким образом, смерть, мысль о ней, память о ней — как бы единственное, что придает жизни высший смысл. Жить в уровень требований смерти означает жить так, чтобы смерть могла прийти в любой момент и встретить нас на гребне волны, а не на ее спаде, так, чтобы наши последние слова не были пустыми и наше последнее движение не было легкомысленным жестом. Те из нас, кому случилось жить какое-то время с умирающим человеком, с человеком, который осознавал, как и мы, приближение смерти, вероятно, поняли, что присутствие смерти может означать для взаимных отношений. Оно означает, что каждое слово должно содержать все благоговение, всю красоту, всю гармонию и любовь, которые как бы спали в этих отношениях. Оно означает, что нет ничего слишком мелкого, потому что все, как бы ни было оно мало, может быть выражением любви или ее отрицанием.

***

«Время умирать» (Эккл. 3, 2). Может быть, самое разительное отличие современной культуры от культуры христианской – в неумении умирать, в том, что нынешняя культура не вычленяет в себе это время – «время умирать». Ушла культура старения, культура умирания. Человек подходит к порогу смерти не столько стараясь всмотреться за его черту, сколько без конца оборачиваясь назад и с ужасом вычисляя все разрастающееся расстояние от поры своей молодости. Старость из времени «подготовки к смерти», когда «пора о душе подумать» стала временем последнего и решительного боя за место под солнцем, за последние «права»… Она стала временем зависти.

У русского философа С. Л. Франка есть выражение – «просветление старости», состояние последней, осенней ясности. Последняя, умудренная ясность, о которой говорят строки Федора Сологуба.

День только к вечеру хорош.

Жизнь тем ясней, чем ближе к смерти.

Закону мудрому поверьте –

День только к вечеру хорош.

С утра уныние и ложь

И копошащиеся черти…

День только к вечеру хорош.

Жизнь тем ясней, чем ближе к смерти.


Здесь приходила к человеку мудрость. Мудрость – это, конечно, не ученость и не энциклопедичность, не начитанность. Это – знание немногого, но самого важного. Потому-то к монахам – «живым мертвецам» (при постриге как бы умершим для мирской суеты, и, поэтому ставшим самыми живыми людьми на земле) – и ездили энциклопедисты за советом. Гоголь и Соловьев, Достоевский и Иван Киреевский, лично беседовавший с Гегелем и Шеллингом, своих главных собеседников нашли в Оптиной пустыни. Потому что здесь разговор шел «о самом важном». Самым важным Платон – отец философов – называл вот что: «Для людей это тайна: но все, которые по-настоящему отдавались философии, ничего иного не делали, как готовились к умиранию и смерти».

***

В середине прошлого века константинопольский патриарх Афинагор I так говорил о времени умирания: «Я хотел бы умереть после болезни, достаточно долгой, чтобы успеть подготовиться к смерти, и недостаточно длительной, чтобы стать в тягость своим близким. Я хотел бы лежать в комнате у окна и видеть: вот Смерть появилась на соседнем холме. Вот она входит в дверь. вот она поднимается по лестнице. Вот уже стучит в дверь… И я говорю ей: войди. Но подожди. Будь моей гостьей. Дай собраться перед дорогой. Присядь. Ну вот, я готов. Идем! »…

Диакон Андрей Кураев: «Помещение жизни в перспективу конца делает ее именно путем, придает ей динамику, особый вкус ответственности. Но это конечно, лишь если человек воспринимает свою смерть не как тупик, а как дверь. Дверь же – это кусочек пространства, через который входят, проходя его. Жить в двери нельзя – это верно. И в смерти нет места для жизни. Но есть еще жизнь за ее порогом. Смысл двери придает то, доступ к чему она открывает. Смысл смерти придает то, что начинается за ее порогом. Я не умер – я вышел. И дай Бог, чтобы уже по ту сторону порога мог я произнести слова, начертанные на надгробии Григория Сковороды: «Мир ловил меня, но не поймал ".

 


Пост размещён сторонним пользователем нашего сайта. Мнение редакции может не совпадать с мнением пользователя



Аргонавт
Как обычно, Лебедев накопистил отовсюду понемногу. И ни одной своей мысли.)

И еще, Лебедев наверно не в курсе, что Кураева цитировать уже не кошерно. Он же враг голубого православия.
   Відповісти    

AC220v
AC220v   страна по ip - od 15 января 2014, 09:33     -1      
В Одессе внезапно умер молодой священник: Кураев пишет о наркотиках: В Одессе внезапно умер молодой священник: Кураев пишет о наркотиках (фото)  | Новости Одессы
   Відповісти    

<img src=/i/fb.gif class=fbico> Сергей Лебедев
Почему, Аргонавт, же «не кошерно»?
Или Вы  специалист еще и «по кошеру»?
Как тот же Бычков?
   Відповісти    

Гурд
Гурд   страна по ip - od 14 января 2014, 23:09     +3      
Действительно известный и добрый врач, вернувший к жизни не одну сотню людей.Земля пухом и вечная память!
 А за информацию-большое спасибо.
   Відповісти    
Wlad
Wlad 15 января 2014, 02:02     +4      
Ух ты. Кирилл Антонович умер. Очень жаль. Ему наверно больше 90 было. Великий был хирург.
Светлая память.
   Відповісти    
   Правила

Записи в блогах:





Адвокат Оксана