Хроники Освобождения: война глазами ребенка. Часть вторая — оборона Одессы

Мы продолжаем наш специальный проект «Хроники Освобождения», посвященный изгнанию из Одессы немецко-румынских оккупантов. Сегодня вашему вниманию предлагается вторая часть детских воспоминаний нашей постоянной читательницы, кандидата исторических наук и преподавателя нархоза Надежды Степановны Назаровой. Одесситке скоро исполнится 77. Ей довелось пережить и войну, и послевоенные годы, и распад Союза. Она решила передать «Думской» свои автобиографические записи, которые мы и публикуем. Первую часть, посвященную началу войны, читайте здесь. Часть вторая — о героической обороне Города.

Я остановилась в прошлый раз на том, что после очередной бомбежки мы лишились квартиры и отправились с мамой в село под названием Большая Балка (Фомина Балка, 15 км от Одессы), где жили папины родственники. Мама взвалила на себя мешок с нашими вещами, ручную швейную машинку «Зингер» (единственная ценная вещь в семье), взяла за руку младшую сестренку, которой еще не было и четырех лет, и мы двинулись в путь.

Мама, наверное, думала, что там будет безопаснее, но в результате мы оказались у самой линии обороны Одессы.

Кто ездит по Киевской трассе, хорошо знает, что за Большой Балкой, буквально через несколько минут, мелькает табличка «Холодная Балка». В районе Холодной Балки, насколько я помню по разговорам взрослых, и проходила линия фронта. По мере приближения фашистов в селе становилось все больше войск. В нашем дворе стояла полевая кухня. Солдаты приходили с передовой (а это примерно в двух километрах) на отдых. Жили мы частично «наверху», частично в катакомбах.

Думаю, многие из читателей представляют себе, что такое катакомбы.  Круглогодичная температура около восьми градусов тепла и влажность настолько высокая, что все покрывается зеленоватой плесенью. Эти пустоты, как известно, образовались в результате добывания камня-ракушечника, из которого строилась вся Одесса. Местные называют их «шахтами». Там, в отдельных отсеках, и были оборудованы наши «коммуналки».

На каменные ложа накладывались всякие тряпки, и мы так спали. Если наверху летом мы бегали в легких платьицах, то на ночь на нас надевали пальтишки и вообще все теплое. А результат — вши, которые были повсюду.

Оставаться наверху было опасно. Через нашу голову обстреливали Одессу, да и по войскам в селе наносились удары. Поэтому нам доставалось и от бомбежек, и от артобстрелов. Если шахта залегала неглубоко, то авиабомбы пробивали грунт и взрывались внутри, убивая людей. Однако и в глубокой шахте нельзя было чувствовать себя в безопасности — после взрыва людей часто засыпало живьем.  Почти каждое утро шли разговоры: то в одном конце села кого-то «накрыло», то в другом.

Артобстрелы шли как из дальнобойных орудий (это когда обстреливали город), так и с ближним прицелом, поскольку в селе было много солдат. При обстреле Одессы порой случался недолет, и снаряды ложились во дворы, на хаты, в огороды. Когда начинался артобстрел, все стремглав бросались в катакомбы. Но далеко не уходили, в основном все толпились у выхода. К тому же мы были одеты по-летнему, а в шахте, как я уже говорила, всего 8 градусов тепла. Артобстрелы бывали так часто, что женщины не успевали приготовить еду, иногда приходилось готовить в несколько приемов.

Когда налет или артобстрел заканчивался, мы, детвора, выскакивали наружу, и начинался поиск осколков. Они были еще не просто теплые, а горячие, обжигали руки. Грани осколков были настолько острые, что ранили. Мамы строго запрещали эти «игрушки», но разве можно было нас остановить? Да и игрушки тогда отсутствовали как факт. Их и до войны было немного, а когда уходили из города, об игрушках даже не думали, да и кто бы их нес? Потому и приходилось играть осколками. Мы, действительно, «дети войны» — в буквальном смысле этого слова.

Кстати, эти следы войны еще лет десять назад приходилось встречать на обочинах дороги, что вела в Дальницкий лес (Дальник тогда был на слуху, там шли очень ожесточенные бои). Ржавые куски рваного металла, они даже за 60 лет не потеряли своей силы: все еще тяжелые, хотя грани уже стерлись.

В селе собралось очень много женщин с детьми. Помимо местных, было много тех, кто, как мы, приехал из города к родственникам, спасаясь от бомбежек. Детей нужно было кормить, а на ничейной полосе оставались неубранные помидоры, бахча и прочие овощи. И женщины, собираясь небольшими группами, шли за этими продуктами, хорошо понимая степень риска, ведь они оказывались под прицелами румынских солдат. Но каждая надеялась, что пронесет. Иногда не проносило. И тогда мама приходила в слезах. В то время я, конечно, не понимала всей глубины этой трагедии. И только уже потом, сама став матерью, слушала, как моя мама рассказывала что-нибудь о тех временах, и понимала, каково ей было идти под вероятные пули. Страх, наверное, был не столько за себя, страшно было то, что мы с сестрой останемся сиротами. Очень много детей в то лето, действительно, потеряли родителей.

И последнее, что очень хорошо, буквально в красках, запомнилось. Накануне ухода наших войск мама пошла в город получить продукты по карточкам.

О том, что Одессу оставят, никто даже не подозревал. Эта военная операция вошла потом во все учебники военного дела. Румыны строили блиндажи, готовясь зимовать под Одессой. Но Одесса оказалась в глубоком вражеском тылу. Доставлять вооружение, боеприпасы, продовольствие и прочее становилось все труднее, порт обстреливался и бомбился. По Черному морю шныряли вражеские подлодки.

Дальнейшая оборона теряла свое стратегическое значение. Было принято решение оставить город, но так, чтобы враг заранее ничего не знал. И действительно, отход войск был организован таким образом, что не только противник об этом даже не догадывался. Заградительные отряды в окопах отстреливались всю ночь и уходили почти на рассвете. Утром румыны даже не сразу поняли, что окопы пустые.

Когда мама пришла в город, она увидела, как колонны войск движутся в порт (напомню, мы жили в Театральном переулке). На Таможенной площади она обнаружила подводу и пару лошадей, привязанных к фонарному столбу. Потом я узнала, что был приказ всю тягловую силу (т.е. лошадей) стрелять, чтобы не достались врагу. Грузили только орудия. Но, видимо, у кого-то рука не поднялась. Мама пригнала лошадей во двор (управляться с лошадьми ей было с детства привычно) и наутро поехала за нами в село.

А с нами в это время происходило вот что. Когда утром все вышли из катакомб, то обнаружили, что двор совершенно пуст: ни полевой кухни, ни солдат. Поняли: грядет оккупация.

Хотя был октябрь, точнее середина октября, но день выдался солнечный, ясный. Все наши вещи, что хранились в узлах и мешках в катакомбах, не просто пропахли сыростью, они приобрели стойкий запах цвели. И невестка (жена одного из папиных братьев) решила воспользоваться хорошей погодой и просушить вещи на солнышке. Натянула во дворе веревки и развесила все наши вещички. А вот просушить их так и не удалось.

Прошло уже более 70 лет, но я как сейчас вижу: на противоположном склоне балки, вдоль невысокого забора из побеленного ракушечника движется цепочка военных в рыжеватой непривычной форме. Сейчас бы сказала: как прусаки ползут. И начался грабеж. Румынский солдат подходил к веревке, движением руки сгребал все в кучу (все висело без прищепок) и отправлял в свой вещмешок. Мы, дети, плакали, кричали, цеплялись за руки, но нас просто отшвыривали, как докучливых собачат.

Нынешним, наверное, трудно представить какую ценность могли представлять штопаные детские чулочки, штанишки и платьица  с заплатами . Но это были наши единственные носильные вещи, других не было. И мы со всей детской энергией за них боролись. Но силы были неравны. Да и для румынских солдат, которые в основном состояли из крестьян и у которых дома осталась своя детвора, такие трофеи были весьма кстати. Когда мама приехала, она поняла, что из вещей осталось только то, что было на нас.

На следующий день, когда мы выехали в город, погода резко поменялась. День был серый, ветреный, холодный. Мы, укутанные в какие-то тряпки, сидели в подводе. И вдруг видим: у дороги лежат мертвые люди, все молодые, в новеньких синих фуфайках. Потом узнала, это партизаны вышли преждевременно из катакомб, вступили в неравный бой и погибли. Наверное, молодость подвела.

А дальше начались долгие два с половиной года оккупации.

Продолжение следует…