План Гончаренко в сравнении с четырьмя реальными мирными треками: деэскалационная лестница вниз

В военной теории давно существует понятие эскалационной лестницы: конфликт может ступень за ступенью двигаться от угроз к локальным боевым действиям, постепенно наращивать степень войны — от гибридной к конвенциональной, от отдельных столкновений к полномасштабному вторжению, а в худшем случае и к применению оружия массового уничтожения, которое, впрочем, тоже может применяться с дозированным повышением ставок.

Гончаренко фактически предлагает построить лестницу в противоположную сторону: разобрать войну на составляющие и прекращать ее шаг за шагом.

Депутат условно раскладывает завершение войны на семь кластеров, к которым при необходимости можно добавлять новые:

- международная продовольственная логистика;

- неприкосновенность гражданской гуманитарной инфраструктуры;

- религиозное урегулирование;

- транзит товаров;

- безопасность АЭС;

- локализация боевых действий, например до Донбасса;

- полное прекращение боевых действий.

Общность интересов и общность реальных рисков — две ключевые геополитические величины, удерживающие договоренности. История международных отношений показывает, что зачастую они работают значительно лучше абстрактных деклараций о ценностях и за всё хорошее против всего плохого.

Алексей Гончаренко предлагает подбирать гарантов для каждого кластера по одной формуле. Каждый гарант должен одновременно соответствовать трём условиям: иметь реальные рычаги влияния на Россию, пользоваться доверием Украины и — самое главное — сам выигрывать от выполнения соглашения и проигрывать от его срыва.

Самым важным символическим месседжем плана Гончаренко, задающим позитивную рамку будущей Украины, я считаю следующие слова: «Нам годами предлагают быть щитом Европы, стеной, стальным дикобразом. Я предлагаю, чтобы Украина стала перекрестком. Местом, где сходятся интересы половины мира и где весь Мир о чем-то договаривается.

Щит рано или поздно разобьется. А перекресток берегут все, кто им пользуется».

То есть помимо бинарной логики «зрада/перемога» или Украина/Россия Гончаренко вводит стратегическую рамку того, какой Украина способна себя сконструировать — и какой ей лучше не становиться.

Украина находится не только между Россией и все более абстрактным Западом, а на пересечении куда более сложных конфигураций. И ключ к успеху украинской государственности лежит как раз в грамотном использовании своего геополитического, логистического и прочего положения. «Мы не верим Путину. Мы верим в то, что Анкара умеет считать деньги», — продолжает Алексей.

Видение красивое. Но чтобы понять, насколько такая конструкция вообще дипломатически жизнеспособна, посмотрим на исторические прецеденты: когда, как и почему удавалось — или не удавалось — останавливать боевые действия посредством пошаговой деэскалации.

Синай: почти чистый Гончаренко

Хорошим историческим прецедентом такого подхода выглядит отрезок египетско-израильского конфликта и реального, прочного и долговременного замирения после войны Судного дня 1973 года.

Прологом стала война 1967 года, после которой Израиль оккупировал Синайский полуостров. В 1973 году Египет попытался вернуть его силой, форсировал Суэцкий канал и отбил часть территории, однако уже через несколько дней израильтяне перехватили инициативу в войне против египетских и сирийских сил, первоначальные успехи которых на северном направлении оказались еще скромнее. Война снова не дала окончательного решения.

Именно после этого США запустили пошаговую дипломатию: сначала разведение войск и частичное возвращение Синая Египту в 1974–1975 годах, затем Кэмп-Дэвид и мирный договор, а к 1982 году — полный вывод израильских сил с Синайского полуострова. Генри Киссинджер отказался от попытки решить весь конфликт сразу, считая такой подход малореалистичным. В январе 1974 года стороны договорились о первом разведении войск на Синае: определили линии, ограничили количество тяжелых вооружений, создали буферную зону ООН. Через несколько месяцев аналогичную схему применили на сирийско-израильском фронте, а в сентябре 1975 года Египет и Израиль подписали уже второе соглашение о разведении сил на Синае. Лишь затем появились Кэмп-Дэвид 1978 года и полноценный мирный договор 1979-го.

Американская дипломатическая историография прямо называет это step-by-step diplomacy: не пытаться сначала решить все исторические противоречия, а физически развести армии, снизить риск новой войны, создать опыт выполнения договоренностей и только затем переходить к политическому миру. Киссинджер не требовал, чтобы Каир и Иерусалим сначала полюбили друг друга или согласовали окончательную версию будущего Ближнего Востока. Он искал следующий шаг, на который обе стороны способны согласиться прямо сейчас.

Важная предпосылка успеха заключалась в том, что схема сработала не только благодаря дипломатической технике. После войны 1973 года обе стороны были измотаны десятилетиями противостояния, Каир сознательно менял внешнеполитический курс, а США располагали чрезвычайно сильными рычагами влияния и на Египет, и на Израиль. Иными словами, пошаговая дипломатия работала не в вакууме, а внутри благоприятного баланса сил.

Египет, десятилетиями бывший главным арабским военным противником Израиля, после мира 1979 года больше ни разу не вступал с ним в войну. В 1994-м отдельный мир заключила Иордания. В 1990-е началась попытка так же поэтапно разобрать палестинский конфликт через соглашения Осло: взаимное признание, частичное самоуправление, передислокация войск, экономические и безопасностные соглашения — а самые тяжелые вопросы оставлялись на потом. Этот трек впоследствии сорвался и породил новые эскалации, но египетский и иорданский выстояли.

Даже после 7 октября 2023 года, многолетней войны в Газе, массовых жертв и обвинений Израиля в геноциде Египет не вернулся к войне с Израилем. Договор, начинавшийся с ограниченного разведения войск и частичного возвращения территорий, пережил уже несколько поколений ближневосточных кризисов и войн, хотя полностью напряжение, конечно, не снял.

Босния: сначала сделать войну меньше

Босния дает другой, но не менее интересный пример. Мир там начался не с Дейтона.

В марте 1994 года Вашингтонское соглашение отдельно прекратило войну между боснийскими мусульманами и хорватами и создало их общую Федерацию. Американский Госдеп позднее описал результат совершенно сухо: число основных воюющих сторон сократилось с трех до двух. Лишь после этого, уже на фоне изменения военного баланса, хорватских наступлений и ударов НАТО, удалось перейти к Дейтонскому соглашению 1995 года, завершившему войну в целом.

Как и в плане Гончаренко, если невозможно остановить всю войну, иногда можно сначала сделать ее меньше: убрать один фронт, одну категорию ударов, одну группу участников, один предмет взаимной эскалации. Но Босния одновременно напоминает, что дипломатия далеко не всегда заменяет силу. Дейтон стал возможен не потому, что все вдруг прозрели и поняли, что убивать соседей из-за другой религиозной конфессии — занятие необязательное. Просто к политическому процессу добавились новый военный баланс и реальное внешнее принуждение.

Это важнейшая поправка к любому мирному оптимизму: ступень деэскалации должна существовать не только на бумаге, но и иметь за собой силу, делающую ее нарушение невыгодным.

Иран и Ирак: сначала перестать стрелять, потом спорить

Как бы сегодня ни смеялись над словами Зеленского Гордону в 2019 году, один из самых кровопролитных конфликтов после 1945 года закончился именно по такому принципу. После восьми лет боевых действий и сотен тысяч погибших стороны не сначала решили все вопросы границы, ответственности, репараций и политического будущего, а уже затем перестали стрелять.

Всё было наоборот.

Резолюция Совета Безопасности ООН №598 заложила последовательность: прекращение огня, остановка боевых действий, отвод войск, международный контроль — и лишь затем переговоры по остальным спорным вопросам. 20 августа 1988 года режим прекращения огня вступил в силу, а прямые политические переговоры между сторонами продолжились уже после этого под эгидой ООН. Отсутствие окончательного мира не сделало прекращение войны бессмысленным. Иран и Ирак не стали друзьями, не создали совместного представления о будущем и не забыли восемь лет войны. Они просто пришли к точке, когда продолжение боевых действий стоило дороже нерешенных противоречий.

В 1990 году, когда после захвата Кувейта возле границ Ирака уже собиралась американская коалиция, Саддам Хусейн фактически закрыл основные нерешенные вопросы с Ираном: согласился вернуться к довоенной формуле границы по договоренностям 1975 года, вывести войска и провести большой обмен пленными. Иран, хотя его бывший противник оказался в самом слабом положении за многие годы, возможностью возобновить войну не воспользовался. Наоборот, в течение 1990-х постепенно восстанавливались дипломатические контакты, торговля и даже массовое паломничество иранцев к шиитским святыням Наджафа и Кербелы.

После свержения Саддама в 2003 году и прихода к власти в Багдаде шиитских партий, многие из которых имели давние связи с Тегераном, бывший смертельный враг постепенно превратился в одну из главных сфер иранского влияния. То, что американское вторжение в итоге резко усилило позиции Ирана в Ираке, стало одной из крупнейших геополитических ироний эпохи Буша. Но это уже совсем другая история.

Сирия: свежий контрпример

А вот соседняя Сирия показывает, почему превращать такие примеры в универсальный рецепт не стоит.

В 2017 году Россия, Турция и Иран договорились о так называемых зонах деэскалации. На отдельных территориях интенсивность боев действительно временно снизилась, появились механизмы локального прекращения огня, гуманитарного доступа и разграничения. Но затем часть этих зон стала не ступенью к общему миру, а скорее паузой, которую более сильная сторона использовала для концентрации сил на других направлениях. Восточная Гута, Дараа и другие районы после периодов деэскалации вновь стали объектами крупных наступлений режима Асада; к 2018 году Идлиб оставался фактически последней крупной зоной такого типа — и именно оттуда начался победный марш сирийской вооруженной оппозиции, который в декабре 2024 года фактически за десять дней стремительного наступления окончательно обрушил асадовский режим.

Как видим, паузой перемирия для возобновления боевых действий могут воспользоваться обе стороны. И вопрос не только в доверии и хрустальной честности друг перед другом, которой на войне обычно не бывает, но и в соблюдении железного правила как мирного, так и военного времени: хочешь мира — готовься к войне.

Сирийский опыт бьет по самому слабому месту плана Гончаренко и подобных форматов. Если стороны используют локальную тишину не для перехода к следующей ступени мира, а для перегруппировки, накопления ресурсов и нового удара, деэскалационная лестница начинает работать в обратную сторону.

Поэтому важно, чтобы каждое частичное соглашение имело не только гаранта и общий интерес, но и механизм контроля, заранее определенную цену нарушения и предохранители от использования перемирия в качестве оперативной паузы.

В сумме эти четыре примера дают достаточно понятную картину. Пошаговое завершение войны — не фантазия, но и не гарантия успеха. Оно работало тогда, когда стороны уже имели причины снижать риски, когда внешние гаранты обладали реальными рычагами и когда каждая предыдущая договоренность создавала основу для следующей. И оно проваливалось либо становилось шатким, когда локальное перемирие не меняло стратегического намерения стороны продолжать войну.

При этом воспользоваться могут обе стороны — и тенденцией к миру, и тенденцией к новой войне. Все зависит от намерений, воли, ресурсов и конфигурации внешних сил.